Конструктор

      Нора прикатила в операционную жалкий обрубок, оставшийся от Дмитрия. Вчера ему удалили уши, губы и нос, а на днях отрезали последнее бедро. Ради удобства между лопаток ему вшили специальный крючок, за который пациента можно было крепить во время операции.       Медсестра подняла Дмитрия и повесила его на стену, из которой торчал крюк. Мужчине – хотя какой из него теперь мужчина – не оставалось ничего другого кроме как злобно сверлить её глазами.       Но вот вернулся доктор, везя на каталке Лилю. Глаза Дмитрия – единственное, чем он ещё мог двигать – округлились. Его жена лежала на кушетке, голое тело было испещрено шрамами и швами. В маленьких поросячьих глазках Норы блеснули жадные огоньки.       Уложив Лилю на операционном столе, доктор обернулся к висящему на крюке пациенту.       - Вы не представляете, батенька, как я рад, что, наконец, хоть кто-то сможет оценить величие работы всей моей жизни! – Страхов воздел руки к потолку. – Сейчас ты увидишь вершину того, чего я достиг за все эти годы! Нора, готовься к операции!       Толстая медсестра кивнула и с готовностью сбросила с себя грязный медицинский халат. Дмитрий зажмурился: смотреть на уродливые, покрытые волдырями складки бурой кожи было физически больно.       Доктор Страхов пришёл в негодование:       - Ай-яй-яй, батенька! – воскликнул он, всплеснув руками. – Ну как вы можете быть настолько недальновидным! Позвольте, я открою вам глаза на будущее медицины!       С этими словами он взялся за скальпель и приблизился к обрубку, висящему на вбитом в стену крюке. Тонкие пальцы скрипача схватили Дмитрия за веко и оттянули в сторону. Острый металл коснулся кожи, одно движение и – Дмитрий хрипит, не в силах даже кричать.       Отрезав пациенту второе веко, доктор зафиксировал его голову так, чтобы он не мог её отвернуть       Тем временем Нора разлеглась на втором столе, с готовностью отдав себя в руки доктора.       - Итак, батенька, – проговорил Страхов, подготавливая для операции какой-то сосуд со множеством трубочек, растущих из днища. – прежде, чем мы приступим к реализации моего замысла, позволь поведать тебе мою историю… Взяв паузу, доктор подтянул аппарат к Лиле и взял в руки одну из десятка трубок:       - С детства я был очень любопытным мальчиком, – проворковал Страхов, осторожно вводя Лиле в тонкую шею иглу. – Когда мне дарили какую-нибудь игрушку, я просто не мог удержать себя от того, чтобы не разбирать ей и не посмотреть, что внутри. Плюшевый мишка, машинка на радиоуправлении, игрушечный робот с зачатками искусственного интеллекта – ничто не избегало этой участи!       Воткнув в белую кожу последнюю трубку, доктор запустил аппарат. Лиля вздрогнула и простонала сквозь наркотический сон, когда машинка погнала по трубкам искусственную кровь. А доктор продолжал рассказ:       - Но вот однажды мне подарили щенка, – предавшись воспоминаниям, Страхов запрокинул голову и мечтательно закатил глаза. – Я назвал его Шарик. Шарик был лучше, чем какой-то глупый робот! Он бегал, прыгал, лаял – будто бы смеялся, был моим другом! Он мог вытворять такие штуки, что восхищало моё детское мальчишеское нутро. Естественно, мне захотелось понять, как он устроен. И я разобрал его.       Дмитрий поморщился.       «Больной ублюдок!» – подумал он. – «Ты уже тогда был безумным психопатом!»       - …однако, – продолжал рассказ доктор. – когда я собрал его вновь, он уже не бегал, не прыгал и не лаял. Я был расстроен такой ужасной несправедливостью и ревел три дня подряд, а, может, даже и больше! Я всё думал, почему машинку, робота или плюшевую игрушку собрать и разобрать можно, а живое существо – нельзя? Я был тогда ещё совсем мал, но семя идеи уже упало в мою душу и дало ростки. Это и определило мою дальнейшую судьбу… Убедившись, что пациентка дышит, Страхов продолжил:       - Всю свою дальнейшую жизнь я посвятил себя человеческой анатомии, изыскивая способы её усовершенствования, – вещал он. – Я написал диссертацию на тему модульности человека, и мною заинтересовалась одна оч-чень знаменитая медицинская кампания. Я сейчас не буду произносить её названия – всё-таки, я давал подписку о неразглашении – однако они дали мне всё, что нужно: деньги, оборудование, собственную лабораторию и нескончаемые поток подопытных из соседней колонии для пожизненно осужденных! Это было лучшее время в моей жизни…       Доктор взял в руки тонкую пилу, похожую на лобзик по металлу, и приставил зубчатое лезвие к горлу Лили. Дмитрий понял, что сейчас произойдёт. Он забился в беззвучном крике, задёргал всеми пока ещё своими мышцами, но никак не мог помешать извергу. Рука, держащая пилу, двинулась, лезвие вошло в горло Лили.       - К сожалению, – казалось, Страхов мог рассказывать, не открываясь от распиливания пациентки, – темп моих исследований их не удовлетворял приставленного ко мне куратора, и он решил свернуть проект. Лабораторию эвакуировали, со мной осталась одна лишь Нора. Когда коллеги и ученики отвернулись от меня, она единственная, кто осталась со мной, поддержала в самые трудные дни в моей жизни! Вместе с ней мы продолжили работу…       До конца отпилив Лиле голову – под беззвучные крики Дмитрия – он осторожно взял её двумя руками и поставил на “блюдо”, из которого и росла половина трубок, которые теперь торчали из ужасной пиленой раны. Вторая половина качала уже знакомую пасту непосредственно к телу.       - Часть оборудования нам удалось утаить, списав как испорченное, – поведал Страхов, наблюдая, правильно ли застывает его органический переходник, – однако главной проблемой была нужда в подопытных. Сперва мы ловили людей в Сосновогорске, однако слухи о пропаже людей быстро распространились среди жителей. Началась паника, люди стали уезжать из города, и Сосновогорск превратился в город-призрак…       Видимо, не найдя никаких отклонений, Страхов отошёл от безголового тела Лили и приблизился к своей омерзительной помощнице, держа пилу наготове.       - Исследования пришлось заморозить, – пожаловался доктор, приставляя пилу к горлу медсестры. Дмитрию пришло время позлорадствовать, однако тварь лежала абсолютно спокойно, будто это не ей безумный псих собирался отрезать голову. – возобновляя их лишь тогда, когда удавалось заманить проезжих дальнобойщиков. Но в последнее время их не было очень, очень долго… и это в тот момент, когда я был так близко к завершению!       Доктор сорвался в крик и яростно рассёк кулаком воздух. Устыдившись того, что потерял над собой контроль, он взял себя в руки и схватился за пилу. В этот раз он пилил дольше, и вряд ли только из-за того, что шея его уродины-помощницы была раза в два толще Лилиной.       - На счастье, два самых чудных экземпляра сами явились к моему порогу! – воскликнул он и, бережно взяв на руки голову Норы, направился к столку, на котором лежала обезглавленная жена Дмитрия. – Вы, батенька, стали идеальным образцом для опытов, а ваша чудесная жёнушка стала прекрасным подарком для Норы. За годы службы, за всю её поддержку я решил дать ей то, о чём она мечтала всю жизнь – новое прекрасное тело!       И Страхов водрузил уродливую голову медсестры на плечи Лилиного тела. Раздался мерзкий скрип, будто кто-то тёр мокрыми пальцами капустные листья. Стройное тело выгнулось дугой, задёргалось в конвульсиях, широкий губастый рот Норы превратился в безобразную пасть, искажённую болью. Наконец, дёрнувшись, тело замерло.       «Пусть она сдохнет!» – молил Дмитрий неизвестно кого. – «Пожалуйста, пусть она сдохнет!»       Но существо медленно село на операционном столе. Огляделось. Посмотрело на свои – Лилины! – руки, затем – на остальное тело. Взвизгнув трубным голосом, Нора бросилась на шею доктору. Тот тоже едва не плакал от счастья.       - Всё получилось, Норочка! – восторженно причитал он. – Всё получилось! Победа так окрылила эту сладкую парочку, что они даже не заметили, как рыдал висящий на стенке Дмитрий.