Повторение (рабочее)

      Нечасто Снейп видел Дамблдора растерянным. Или напуганным. Ночью пятого сентября в больничном крыле около кровати, на которой, обняв колени, пялился в никуда черноволосый ребенок, сгрудились Альбус, Поппи и Северус Снейп.       Как же все началось? Для самого Снейпа и преподавателей Хогвартса — с долгожданного известия о том, что в этом году в школу должен поступить сам Гарри Поттер. О да! Торжественное событие! Наконец-то Золотой Мальчик объявится и почтит своим присутствием магический мир. Сколько патетики.       …Когда больше месяца назад за ним послали Хагрида (почему, отчего именно его?), то Хранитель ключей весьма восторженно отозвался о Гарри. С точки зрения Снейпа, одно это должно было насторожить Альбуса. Но нет — Гарри вылитый Джеймс без очков, только глазки зеленые, о родителях и колдовстве, правда, ничего не знает, но зато уж добрый — сове обрадовался и мышку просил подержать.       Палочку неподобающе долго выбирали — необычно, но всякое бывает. Может, у него такие разные дарования, что и не охватить. Так что педагогический коллектив Хогвартса с воодушевлением ожидал замечательного ребенка, заранее наделяя его всеми выдающимися качествами.       Первый звоночек прозвучал, когда в толпе первоклашек преподаватели углядели мелкого мальчишку - на голову ниже остальных, криво-косо одетого в необмятую, неуклюже топорщившуюся мантию, глазевшего вокруг с раскрытым ртом. Но мало ли… Хогвартс впечатляет и все такое.       ...При распределении усаживать на стул несуразного ребенка Минерве пришлось чуть ли не за руку.       — Хаффлпафф? — неуверенно выдала, можно сказать, предложила, Распределяющая шляпа после мучительного молчания. Гриффиндор был бы идеальным выбором для героя. Но и так неплохо: добрый ребенок, любит труд.       И тут же, на пиру, прозвучал второй звоночек (какой там звоночек — набат!). Альбус, как обычно, произнес странную речь (более странную, чем доводилось слышать Снейпу — наверное, в честь Золотого мальчика), и начался пир. Стоило появиться еде, как сомнамбулический Поттер тут же оживился и, игнорируя столовые приборы, торопливо начал запихивать куски в рот руками и глотать почти не жуя. Окружающие скривились. С места вскочил староста-старшекурсник, прошипел что-то неряхе на ухо. Гарри Поттер застыл, какое-то время посидел с глупейшим видом, а затем опять, сначала медленно, а потом все быстрее, набросился на еду с вилкой в кулаке наперевес.       Через пару дней стало ясно: у мальчика нет и не будет друзей — сокурсники его сторонятся, называют ненормальным, дразнят. Сам Гарри едва умеет читать. У него почти не получается колдовство, да что уж там — он постоянно теряет палочку! Не может развернуто ответить ни на один прямо поставленный вопрос. На зельеварении после уничижительной реплики у мальчишки сделался безучастно-придурковатый вид. Добавьте слюни изо рта — и вылитый дебил.       Зато ученики сразу сообразили, что новую знаменитость запросто третировать: к примеру посулив конфету, заставить делать что-либо гадостное — есть землю, или вытирать ботинки своей мантией. В результате на четвертый день Поттер едва не умер — кто-то из старшекурсников дал заесть шоколадной лягушкой некую неопознанную гадость.

***

      Северус как раз проверял домашние задания у третьего курса, когда призрачный феникс-Патронус призвал его в больничное крыло.       А там у кровати с Поттером растерянными стражами стояли Альбус и Поппи. Альбус ни на секунду не отрывал глаз от ребенка, а непривычно тихая Поппи прижимала руку ко рту, словно удерживая внутри крик.       — Попробуй, Северус, — негромко, на грани слышимости, попросил Альбус, слабой рукой указывая на бледного до прозелени ребенка. Северус даже не сразу понял, что ему предлагают применить легилименцию.       Настороженно глянув на директора школы, Снейп подвинул стоящий в изголовье стул так, чтобы его лицо оказалось напротив лица мелкого Поттера, прочертил витиеватый узор кончиком палочки и шепнул, не прерывая контакта с тусклыми глазами:       — Легилименс!       Сначала Снейпу показалось, что у него ничего не выходит, но затем неожиданно померещилась узенькая щель, и он шмыгнул в приоткрывшееся сознание. Темнота, крохотное низкое пространство. Глухая тишина. Что это? Тайник, пещера, чулан? Вглядевшись, Снейп угадал во мраке скошенный потолок закутка, неясные очертания комковатого ложа, а на нем, в той же позе, что и в реальности, съежился сам маленький хозяин.       — Поттер, — сдержанно позвал профессор. Мальчик вздрогнул. — Поттер, — еще раз, подавив поднимавшийся изнутри холод, нарочито строго и ровно выговорил Снейп, — достаточно здесь сидеть, вам следует выбира…       И тут пространство взвизгнуло, в дверь чуланчика забилось-заколотилось что-то жуткое, миг - неведомая сила утянула их обоих в страшный враждебный мир, где орал большой толстый мужчина, летела на пол выроненная из рук тарелка, скалил зубы огромный пес, нависали, смеясь, и пинали ногами подростки, мелькали и кружились хихикающие лица.       Снейп пытался отделиться, вырваться из этого кошмара, найти и удержать в водовороте воспоминаний что-нибудь хорошее. Отчаянным усилием он потянулся к спокойному уголку рассудка мальчишки, рывок - и они опять в темноте чуланчика. Мальчик, тяжело дыша, упал лицом в наваленное на кровати тряпье. А Снейп, мокрый от усилия и растерянный, вывалился из сознания Поттера.       И наткнулся на благоговейный взгляд Дамблдора; сухими пальцами тот осторожно дотянулся до запястья Северуса:       — Мальчик мой, — Альбус прерывисто всхлипнул, — ты… там был, да? Да?       Северус, все еще загнанно дыша, глядел в искрящиеся слезами голубые глаза Альбуса. Сбоку радостно кивала, зажимая себе рот уже обеими руками, Поппи. И тут он понял — Альбус не смог зайти в сознание ребенка… В общем-то ограничений в применении легилименции несколько. И одно из них — сумасшествие. В сознание безумца опасно и почти невозможно войти. Они боялись, что Поттер стал ненормальным.       Не зря, в общем-то.       Следующие несколько дней Гарри Поттер провел в больничном крыле. Очень быстро успокоился, радостно хихикал, когда ему приносили еду, играл с директором Хогвартса в странные игры, разговаривал о чем-то невнятном с медсестрой, высунув язык, изрисовывал пергамент бессмысленными линиями.       А Северус Снейп три дня провел в маленьком городке, выясняя подробности прошлой жизни «новой знаменитости». Вечерами же усаживался напротив лыбящегося мальчишки, взмах палочки, «Легилименс». По-прежнему проникнуть в сознание мальчика мог только он. Величайший волшебник Альбус Дамблдор только и мог, что на миг уловить калейдоскоп образов, которые тут же сменяла темнота. Минерва МакГонагалл, которую тоже попросили попытаться проникнуть в сознание мальчика, не видела и этого — лишь глухую тьму.       Тьму чулана под лестницей — убежища Мальчика-который-выжил, мог бы добавить Снейп. Мог бы, но не стал.       Чем больше он узнавал о жизни, нет, о существовании, Гарри Поттера в магловском доме тетки, чем чаще погружался в его сознание, тем яснее становилось, что в той обстановке, в которой мальчишка рос, ничего другого из него не могло получиться.       Черт с ним, с полным отсутствием заботы, плохой одеждой и полуголодным детством — вот Снейп тоже пережил подобное, и ничего, маг сильнее многих. Но отсутствие возможности развиваться, как-то проявлять себя... Ребенок, предоставленный сам себе без возможности познавать мир, чуть ли не половину времени запертый в крохотном пространстве… Незаметно Северус стал испытывать брезгливую жалость к несуразной знаменитости. Чудо не то, что отпрыск Джеймса Поттера пережил Аваду, а то, что не стал полноценным кретином… Или все же стал?       На четвертый день Снейп сухо отчитался Альбусу о подробностях пребывания Золотого Мальчика у любящих родственников. Дремал на насесте Фоукс. Жужжали, переливались бликами, щелкали артефакты. По мере рассказа Альбус медленно качал головой. Вдруг стало заметно, насколько он стар — уж теперь-то он выглядел на те самые свои сто десять лет и еще старше…       — Что вы намерены делать, Альбус? — после тягостного молчания уточнил Снейп. — Нормальным магом ему не быть. Может… — чувствуя, как слова наждаком царапают горло, выдавил: — Обливиэйт и пристроить в какую-либо магловскую семью? В Англии или на континенте?       — Мы не можем разлучать его с родственниками, — почти беззвучно пробормотал директор. Он болезненно тяжело откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза.       — Альбус! О чем вы говорите? Эти, с вашего позволения, родственники искалечили его душу так, как не каждый враг сможет. Я поклялся защищать мальчишку и вынужден заниматься этим, даже если придется спорить с вами! Почему вы так с ним? Вы же всегда любили этого мерзавца Поттера и… и… Лили… вы же говорили, она чудесная…       — Мой мальчик, ты не понимаешь…       — Объясните! Во имя магии всемогущей, объясните мне! Они ведь убили его как личность! Как волшебника! Вся его невеликая магия тратится только на то, чтобы спрятаться внутри собственного разума. Можно даже не лишать его магии, а просто отпустить в магловский мир. Пусть проживет свой срок где-нибудь. Если вопрос в деньгах…       Северус оборвал себя и раздраженно отвернулся от печально качающего головой директора. Мерлина ради, Альбус вообще намерен услышать его?       — Возможно, вы правы, — стараясь, чтобы яд ненависти не слишком сильно выливался наружу, Снейп выпрямился и постарался вернуться к безучастности. — Вы правы, над ним будут издеваться и там.       — Северус, я виноват перед тобой…       — Речь не обо мне.       Альбус провел рукой, словно убирая невидимое препятствие.       — Да-да, я виноват перед многими… и перед сыном Лили тоже. Я опасался, что ее магловские родственники не будут любить мальчика, но не думал, что они сотворят такое. Но, поверь мне, Гарри Поттер нужен магической Британии, нужен магом. Пусть не сильным, средним, слабым, совсем слабым, но отправлять его в магловский мир нельзя. И жить, к сожалению, при этом он должен у Петуньи. Я вразумлю ее.       Некоторое время Северус напряженно изучал лицо директора. Но когда он мог что-то прочитать по этой благожелательно-грустной маске?       — Это связано с…       — Да, с ним. С Волдемортом.       Ноги не держали, Снейп тяжело опустился в кресло. Только сейчас он заметил, что они оба успели невесть когда подняться и стать лицом к лицу, опираясь о директорский стол.

***

      Ночные коридоры Хогвартса — гулкие галереи, спящие портреты, лестницы, провалы окон. Шаг за шагом Снейп брел по гулкому пространству.       Последние девять лет его держал на этом свете долг. Как выяснилось, напрасно… Он был должен, должен все-таки тогда выведать, где Дамблдор скрывает Гарри. Не так уж это и трудно было. Не захотел, доверился словам директора, лелеял обиды. И что? Что делать с таким сыном врага и самой прекрасной девушки на свете?       На душе было — нет, не тяжело — мерзко. Бессвязно прыгали мысли.       Что он может сделать? Хочет ли он что-либо делать? Можно ли хоть что-нибудь изменить? Ты поклялся защищать... вот бы поселить мальчишку где-нибудь в тайном уголке. Пусть сидит там. Но Дамблдору Гарри Поттер нужен магом. Эх, хроноворот… Но ни один хроноворот не вернет назад на такой срок. Ладно уж, не восемь, но пять, семь лет. Когда сознание Гарри только начало прятаться от внешнего мира. И как! С помощью окклюменции!       Снейп застыл посреди коридора. Значит, у мальчишки дар к ментальным искусствам — конечно, от Лили! Не от безголового же Джеймса.       Если бы он мог вовремя спасти мальчишку! Он бы научил его зельям. И легилименции — благо дар окклюменции у него точно есть, а легилименция - другая сторона того же таланта… Они бы вместе…       Или он, Северус Снейп, только и умеет, что повторять за Альбусом: я виноват. И если хорошенько подумать, так ли уж ему по пути с главой Ордена Феникса? Ведь очевидно — теперь очевидно — что директору, конечно, очень жаль «бедного мальчика», но не более. Он бережет Гарри, как оружие против Темного Лорда. И не отступится от своего, как бы ни переживал за всех «милых мальчиков», вместе взятых. Всеобщее благо, знаете ли.       Невесть как ноги принесли Северуса Снейпа на самый верх Астрономической башни. Он привалился боком к камню и замер, зябко кутаясь в мантию. Холод вымораживал насквозь.       Глухой предрассветный час. Холод. Тишина давит на уши, даже ветра нет. Темнота выела глаза. Он что, уже умер и погребен? Не стоит на вершине башни, а засыпан стылой землей. Все кончено. Безразличие. Безысходность. Заледеневшее сердце сейчас разорвется от боли. Северус почти пропустил момент, когда воздух стал воздухом, размягчился, стал едва заметно мутнеть, сереть. Опрокинутая бездна перестала притворяться саркофагом.       Чем яснее распахивалось пространство, тем легче становилось дышать. Как глоток воды в пересохших губах, линия горизонта нарастала-разрезала-отделяла небо от земли. Вспыхнул кипящий краешек светила, ярче-ярче, и вот кипящее солнце поднялось из-за края небесной чаши. И залило светом весь мир — от края до края — оставляя лишь клочки темноты, теряющиеся где-то внизу.       Все! Он, Северус Снейп, больше так не может. Пора действовать! Он убежит сам и украдет этого несчастного ребенка. Вряд ли Поттеру будет хуже с ним, чем с так называемыми родственниками. Да, он не умеет любить, но хотя бы будет заботиться. Пусть катится в тартарары магическая и немагическая Британия. Почему благополучие взрослых должно покупаться страданиями ребенка?!       О нет. Он не будет торопиться. Надо все продумать. Их ведь будут искать — и по крови в том числе. По его крови и крови несмышленыша. В первую очередь, искать будет директор. Интересно-интересно. А ведь очень похоже, что из-за вечной паранойи великого доброго мага больше никто и не осведомлен о предполагаемой важности сына Лили.       Раз так — он убьет Дамблдора! Да хоть скинет вот с этой башни. Хотя зачем? Авада надежнее.       Надо все продумать. Выбрать максимально недоступное для магических поисков убежище. Идеально — остров в море. Что-то вроде друидского острова Мона. Соленая вода защитит от половины поисковых заклятий. Пусть мальчик и не сумеет оценить почти ничего, и уж тем более - красоту кипящего котла или изысканность магических теорий. Но хотя бы не будет страдать.       Северус Снейп все равно живет свою жизнь в долг. Ему придется прятаться самому и скрывать ребенка Лили весь остаток жизни. Своей или чужой. Пусть так. Ибо то, что есть, — невыносимо.