she should have been dead

Ты смотришь на меня из могилы (ты всегда смотришь) кровь течёт сквозь язык, медь земли распадается на тысячу атомов, и твоя плоть — это моя плоть, так что я раскапываю землю руками, все мои пальцы в засохшей грязи, кровь под ногтями мешается с пылью (тебя никогда здесь не было, ты — призрак; господи, помоги мне поверить в это) тебя зовут Вернон, и это имя звучит поэтично, холодно, до боли в животе; оно твёрдое, сильное, тебе под стать (именно так называют воинов) «Сидни», — оседает пылью на тротуаре, в твоих бетонных глазах (в кончиках пальцев колет) твоё рукопожатие не смыть с моей руки, не стереть, оно впечаталось в ладонь, впиталось сквозь кожу, я ощущаю шершавые подушечки твоих пальцев и твою линию жизни (которая оборвалась и расслоилась, исчезла под пулей и солнечными лучами) «Вернон», — представляешься и вежливо киваешь, у тебя глаза, как у дворовой собаки, таких всегда жалко на мгновение, знаешь, только это мгновение проходит, и ты говоришь: «Вас проводить?», и я отвечаю тихо-тихо (голосовые связки — это пыль, это мои крики в пустоту, это шёпот звёзд по ночам и молчание в моих глазах) твой тон такой уважительный, будто я не ещё одна бедная обречённая, будто я чего-то стою (но ты ошибаешься — у меня нет цены, меня даже даром никто не возьмёт) ты говоришь, солнце палит и делает всё вокруг ещё более грязно-жёлто-коричневым; ты рассказываешь о своих мечтах и о том, как всё может быть хорошо, а я смотрю в твои глаза, и я даже хочу тебе поверить, но... (господи, помоги мне забыть этот день) (мыразрушенымыразрушенымывсеразрушены) ты такой красивый и улыбчивый, но я вижу твои кулаки, и я вижу ружьё за твоей спиной, и я знаю, что ты из тех, кто сам нарывается на неприятности из-за принципов или желаний, но также я знаю, что ты просто хочешь что-нибудь сделать, эта энергия бурлит в тебе, взрывается, ты не можешь усидеть на месте (но сейчас ты не двигаешься, господи, ты совсем не двигаешься) я влюбляюсь, трава желтеет, ружьё охраняет твою спину и моя глупая улыбка не охраняет никого, я смущаюсь и задаю вопросы, ты смеёшься и отвечаешь, и — снова и снова, снова и снова, этот пятиминутный путь до офиса Арни, снова и снова, я никогда не выцарапаю твоё лицо из-под век (у тебя небольшая щетина, улыбка приветливая, привлекательная, и золотые кудри спадают на глаза, и ты смеёшься, говоришь...) у тебя были планы, много планов, ты был бы вождём, и воином, и светом для народа, но что-то всегда идёт не так, отрезки не соединяются, и поэтому твой взгляд, обращённый в мою сторону, застрял у меня в голове; ты говоришь мне о вашей идеологии, о лучшем мире, а в следующем кадре ты падаешь, в моём больном разуме между этими моментами нет пробела, и этого слишком много, господи, лучше бы я умерла; зачем я это сделала, зачем, Вернон, В е р н о н, у меня не хватает дыхания, не хватает слёз на это («я мог бы быть президентом в нашем новом мире, потому что я хочу, чтобы всё возродилось, чтобы люди... чтобы люди вновь задышали, ты понимаешь меня? а Арнольд этого не хочет») конечно я понимаю, Вернон, конечно я; он хочет, чтобы ты был мёртв, вот чего он хочет, и я выполнила контракт, и я, блять, выполнила контракт, чего ещё он хочет, чего я хочу от себя, у меня глотка расцарапана, органы выпотрошены и винтовка бьёт по спине; ты в любом случае был бы мёртв, я пытаюсь убедить себя в этом, вот только буквы больше не собираются в слова, а слова — в предложения, мне теперь ни говорить, ни дышать — ничего нельзя; и ты... ты смотришь так пронзительно, я — так глупо, по-детски, мне и так всего шестнадцать, какое право я имела, какое право... я рою землю цвета меди и делаю последний вывод: я мертва с тех пор, как посчитала, что моя жизнь важнее твоей.