she should have been dead

Хотелось бы, чтоб кто-нибудь сказал мне раньше, что я — бомба замедленного действия (телефонные провода молчат уже тысячу лет) я хочу выскребсти все гиперболы и метафоры с языка, с кожи, мне так нужно увидеть мир без преувеличений и трагичности, посмотреть прямо и найти план, но я никак не могу, ниточки обвивают, но не рвутся, провода затягиваются, но не ржавеют (а жаль) «да к чёрту эти слова!» — я кричу, кричу, эти звуки совсем ничего не значат, не больше того, что я писала всё последнее время, лучше бы это сжечь, сжечь, никто всё равно не услышит, что я плачу по тебе, Вернон, и ты не услышишь (я такая отвратительная) рёбра болят, я не могу подняться, и никто никогда не подаст мне руку, потому что все знают, я — ничтожество, от меня нужно держаться подальше, господи, да убей ты меня наконец, чтобы мне не приходилось ничего решать (прошу) пыльная земля отпускать не хочет, но я встаю, стряхиваю грязь (но не могу стряхнуть себя) я маленькая, ничего не знаю и ничего не значу, но наделала столько дерьма, что всю оставшуюся жизнь буду его разгребать (вселенная плачет, а может, насмехается надо мной) я не понимаю, что свистит ветер (послание?), не понимаю, почему до сих пор светит солнце (и так сильно), не понимаю, почему девочка в Оранж-Сити говорит мне: «ты милая» — и я улыбаюсь ей, улыбаюсь изо всех сил, пусть улыбка и вымученная, усталая, пускай (платье персикового оттенка идёт её загорелой коже, и мне кажется, будто цвета начинают плавиться перед моими глазами) неужели детей в Оранж-Сити не учили, что тот, кто пришёл с оружием за спиной, не может быть милым?