she should have been dead

К — крик застревает в горле, О — о чём можно говорить в два тридцать ночи, когда в темноте не видно лица и картины из кошмаров продолжают преследовать, о чём можно говорить, когда руки трясутся и хочется просто рыдать, рыдать; о чём ты хочешь поговорить сейчас, друг, когда мой ад из размера черепной коробки разрастается до размера кровати или даже целой комнаты, и Ш — шёпот вокруг не может быть хуже шёпота в голове, я знаю, но М — мне снился сон, и там ты снова падал, Вернон, как домино, как карточный домик, так, будто ты ничего не значишь — и мы оба знаем, что, Господи, это вовсе не так, потому что ты значишь всё, А — акулы, говорит Сиззи, мне приснились акулы, десятки акул, они окружили меня под водой, помню, как из лодки я упала в море, и помню, как кричала, и; она всё говорит и говорит, сидя на моей кровати, пока я пытаюсь унять дрожь, и больше всего мне хочется засмеяться, хриплые смешки вываливаются из моего рта, такие неестественные и жалкие, но мне правда смешно; и я понимаю то, насколько кошмары у людей могут быть разными, и то, что Сиззи никогда меня не поймёт, и то, что в темноте моих слёз и трясущихся пальцев не видно, и даже то, что я никогда больше не буду в порядке, и Р — ради Бога, не смейся так, Сидни, говорит она, меня это пугает.