from spring... to august

Март. - Не подскажете, где здесь второй корпус? - парень с большой стопкой книг и круглыми очками на изящном носике обратился вдруг к Юнги, а не к толпе студентов, которые проходили мимо, любопытно смотря на миниатюрного первокурсника. - Зачем школьнику понадобился второй корпус? – съязвил Мин, оставаясь довольным своей шуткой и улыбаясь немного высокомерно. - Я первокурсник, вовсе не школьник, - пунцовые щёчки мальчишки заставили забыть обо всех последующих ненормальных шутках, придуманных в голове, чтобы подразнить потерявшегося студента. Несмотря на недружелюбность со стороны старшекурсника, юноша улыбнулся ему искренне и по-доброму, поблагодарив за помощь. Пожалуй, это был первый раз, когда сердце Юнги пропустило лишний удар, первый раз, когда он увидел улыбку незнакомого мальчишки, которая словно солнце пробудила в нём желание жить и быть счастливым. Воспоминания о прекрасном марте, как о завязке их отношений, часто навещали голову старшего. Он благодарен судьбе за то, что столкнула их на тесной улочке, что из тысячи незнакомых студентов, ему повезло встретить Пака и влюбиться в него, теряя рассудок окончательно. Прекрасное начало весны. Прекрасное начало новой жизни. Они были очарованы друг другом. - Любишь сладкое? – осторожно спросил Юнги, пытаясь заглянуть в спрятанные от него глаза. Младший пил свой сахарный какао, обернув ладошками кружку, чтобы согреться, зачем-то дул на уже остывшую жидкость и аккуратно касался губами края стаканчика. Чимин закивал энергично и поднял виноватые глаза на Мина. - А ты, хён? – было стыдно, что старший потратил свои деньги на то, чтобы хоть немножко обогреть замерзшего мальчишку. Стыдно за свою несамостоятельность. Поэтому он протягивает пластиковый стаканчик парню, что стоял совсем рядом. – Попробуешь? В глазах Юнги блеснул хитрый огонёк, который стремительно разрастался в костёр желания и нетерпения. - Попробую. Он наигранным движением забрал напиток у Пака и отставил на лавочку возле них. Слегка грубыми обветренными руками обхватил по-детски пухлые щечки и надавил на них, складывая потрескавшиеся губы Чимина в бантик. Он захихикал тихо, а младший залился румянцем. Осторожно Мин приблизился к нему, кончиком носа касаясь нежной щеки, и несколько раз провел по этим робким губам своими, лишь слегка дотрагиваясь. А Чимин рванулся всем телом, упершись кулачками ему в грудь, намереваясь вырваться, но ему не позволили, опуская руки на талию и прижимая сильнее. Преодолев собственную неловкость, Пак поднял стыдливо глаза, а в них то же самое желание и нетерпение, хоть и прикрытое неловкостью, но более чем читаемое. Не обманешь. Еле ощутимая, воздушная улыбка младшего объяснила много большее, чем ненужные никому слова. Наклонив голову, Мин, наконец, прильнул к столь желанным губам. Абсолютно точно чувствовался привкус невыносимо сладкого какао. Чимин мелко дрожал, крепко сжимая пальцами лёгкую куртку Юнги, на каждое новое движение отзывался тихими стонами и пощипыванием старшего сквозь одежду. Невесомо и тепло. Юнги улыбнулся, нежно проводя пальцем по щеке теперь своего Чимина. - Сладкое, - смеясь, заявил он. – Твоё какао чересчур сладкое. Так родилась их традиция, связанная с этим обычным, на первый взгляд, напитком. Кофейня, в которой так часто засиживались допоздна парни, хранила их общие воспоминания, пропиталась смехом и улыбками, видела намного больше, чем все: невидимые взгляды, тайные поцелуи и тихие признания. Это место стало особенным для Чимина. Оно стало счастьем для Юнги. Апрель. - Юнги-я, мы же в университете, - Пак густо краснел и смущённо озирался по сторонам, стараясь выглядеть естественным. Получалось плохо. Юнги стоял у разведённых ног младшего, пока тот сидел на подоконнике и избегал смотреть напрямую в глаза. - А не плевать ли? – заявил старший, хватая Чимина за бёдра и пододвигая ближе к себе, до тех пор, пока не стал упираться животом в его пах, до тех пор, пока глаза парня напротив не расширились до предела. - Тут же люди, - запротестовал Чимин, закрывая лицо ладошкой так, чтобы никто не узнал. – Юнги, а если о нас слухи поползут? - младший уже не знал, куда спрятать красные пылающие щёки. Слишком близко и открыто. - Оглянись, нас уже заметили. Около сорока любопытных глаз неотрывно следили за двумя парнями. Недружелюбные смешки летали в накалённом воздухе. И Юнги показал им шоу, которого все так ждали. Он жадно припал к губам Чимина, запуская руки в каштановые волосы, а тот впился пальцами в выступающий подоконник от неожиданности и сжался, как перед ударом. Ударом общественного мнения. Только вместе, крепко держась за руки, они смогли гордо пройти по тернистой тропке, коротая сплошь заросла издёвками и осуждением. Разрушить отношения с общественной жизнью ради своей любви было не страшно. Если рядом с Юнги есть Чимин, если рядом с Чимином живёт Юнги, то солнце светит особенно ярко в их единой душе, отгоняя прочь тёмные тучи и грозу. Они научились жить друг для друга, жить ради друг друга. Май. Прикасаясь к его коже, он трогает душу, оставляет на сердце отпечатки своих пальцев, словно метки принадлежности. Прикосновениями пробегаясь по светлой коже, он рисует мурашками на чужом теле, рассыпая по нему невероятные узоры. Лёгкие поцелуи исследуют, обжигают ледяным огнём и срывают с невинных губ желанные стоны. Чимин думает, что это так «по-взрослому», а Юнги уверен – так «по-детски». Он зажимает ладошкой рот младшему, когда тот кричит особенно громко и шепчет ласковые слова на ушко, в основном, для галочки, потому что они не помогают ничуть. Бледная, тонкая спина пульсирует тупой болью, располосованная красными параллельными дорожками, но это совсем не отвлекает, наоборот, опьяняет, бьёт по возбуждению стальным молотом, заставляя терять остатки разума. А разум потеряли оба. Младший кусает до боли, до хруста в костях подставленную ко рту ладошку, и просит глазами, обезумевшими и шальными совершенно, хочет ощутить вкус его губ на своих, терпкий и горький, бесконечно знакомый. Следующий громкий вскрик Юнги ловит уже губами, успокаивая, и будто уволакивая его в безмятежность, впитывает в себя резкие вдохи и выдохи, трётся кончиком носа о розовую щёку и отстраняется, снова всецело отдаваясь их общему желанию. Кожа у Чимина светлая и мягкая: на ней видны все вмятинки, что оставил Мин своими худощавыми руками, все пятнышки, которые покрывали выпирающие ключицы и шею. Младший сминал цветастые простыни под собой, вжимался в мягкий матрас и честно пытался сдерживать свои яркие стоны – тщетно. Он продолжал прикусывать подставленную ладонь, когда Мин заходил слишком далеко, и слушал шипения такого же вогнанного в рамки приличия Юнги. Спина выгибается в идеальной дуге, выдохи становятся слишком рваными и резкими. Финальный, особо громкий выкрик Чимина, оповестил общежитие о хорошо проведённой и незабываемой ночи в комнате четыреста пятьдесят два. Тепло разливалось по подрагивающему телу, а сознание затуманилось, отказываясь трезво мыслить. Мин опустился рядом, приобнимая шокированного мальчишку. - Всё хорошо, - оповещает он и мягко целует. Воспоминания об этой ночи слишком сильно врезались в память Юнги. Он не раз прокручивал в своей голове, как киноплёнку, душащие мгновения, когда его Чимини резко повзрослел. И он несёт за это ответственность. Они перешли за ту черту, откуда уже не вернуться. Утонули друг в друге окончательно. Кто-то должен нести ответственность. Казалось, любовь и правда всемогуща. Но судьба считает иначе. Июнь. - Давай поговорим, - вдруг серёзно произносит младший и трёт уголок глаза. Во взгляде уверенность, и Юнги страшно. -Нам не нужно, Чимин-а, - чуть слышно шепчет Мин и прижимает к себе парня. Пальцы дрожат, путаясь в каштановых волосах. Юнги шепчет что-то о любви. Неважно. Ему страшно. Руки Чимина висят безвольно вдоль тела. Безответно. - Я больше не люблю тебя. Все слова - ложь. Они до сих пор бьют своим холодом по ушам, вымораживают сердце. Эта ложь во имя блага. Юнги идиот, ведь понимает не сразу. Чимин – ребёнок, который не умеет лгать, Мин его насквозь видит, но не сумел справиться с ним на этот раз, не досмотрел, не обратил внимания на дрожащие губы и колени, на стоящие слёзы в глазах, на сжатые в кулаки руки. Юнги сам хотел развалиться на кусочки и умереть, заплакать и убежать. Далеко-далеко, чтобы никто не видел его слёз и нежную душу. Лето обещает быть слишком холодным. Июль. Светофоры расплываются, отражаясь в безумно пьяных глазах. Зелёный долбится в распятые по радужкам зрачки, заставляя жмуриться от яркого света. Неважно. Ноги сами идут по единственному верному сегодня пути. Дорога ведёт не к старой шестиэтажке, её конец находится там, где кончилась и жизнь. Пальцы не слушаются и хаотично бьют по сенсору с целью достучаться до жизненно необходимого сейчас абонента. Но абонент недоступен или находится вне зоны доступа Юнги. К чёрту. Дверь открывается сразу, после первого звонка. Зачем он пришёл? Что искал в пережитом прошлом? Пьяный взгляд цепляется за знакомую фигуру, перед глазами плывёт, и Юнги не может ясно видеть, но он чувствует. Чувствует, как сердце пропускает пару ударов, чувствует тяжёлую тишину и слышит, как кричит одиночество, пронзая сухой воздух. Перед ним его Чимин, а в глазах незнакомая пустота. Пугает, но Юнги жил в прошлом слишком долго, не желая видеть будущее. - Чимини? – выговаривает он беспокойно. А на глазах мальчишки слёзы. «Зачем ты пришёл? Хён, уходи. Беги от меня далеко. Настолько, насколько сможешь. Я не хочу причинять тебе боль. Ещё раз». - Чимини, ответь мне, - голос точно и не Юнги. Он на грани. – Ты же любишь меня. - Не люблю, хён, - размазывая слёзы по щекам, уверяет парень. - Ты зря пришёл. А старший уверен: не зря. Он подходит вплотную. Совсем близко. И шепчет в самые губы: - Кому ты врёшь? Тонкий палец скользит по щеке, а Чимин вздрагивает, будто не ожидал совсем. Его взгляд прикован к стене позади. Юнги думает, что младший обижен, боится и игнорирует. Но снова ошибается. Есть что-то гораздо сильнее, чем возвышенное всеми чувство. - Я не вижу. Это страх. Густой и плотный, что застилает разум, топя в себе тепло и нежность. - Хён, я совсем не вижу, - плач вырывается наружу. – Я не буду твоей обузой. Не в этой жизни. Хён… Ты помнишь? Мой любимый месяц? Он уничтожает «любовь» и оставляет на её месте «сомнение». - Август… Хён, знаешь, он и останется любимым до конца моей жизни, потому что… он и будет последним. «Я боюсь». Юнги пытается отогнать эту мысль подальше, но в глубине души он давно догадался и уже сдаётся. Что-то в нем ещё пытается протестовать, пытается кричать о чувствах и любви, но пьяная, отчасти счастливая улыбка, неосознанно испаряется с лица старшего. Отчуждение и сомнение. Пак бы увидел этого, нового для него Мина, но он не может. И уже никогда не сможет. По правде, Чимин скучает по его улыбке, по мягким прикосновениям, требовательным поцелуям, по глазам-полумесяцам. Он бы отдал остаток жизни, лишь бы снова, хоть разок взглянуть на любимое лицо, потереться носиком о бледную щёку, почувствовать вкус горьковатого кофе, согреться о тепло его тела. - Я позвоню, - как-то отрешённо бросает Юнги и уходит. «Лжец». Юнги оступился. Повернул не туда. Бездонная пропасть приняла его в свои объятия. Загубить жизнь просто. Продолжить в ней жить – невыносимо. Отныне вечер тянет на себя тоску, а тоска – желание наглотаться таблеток и уснуть, не просыпаясь никогда. Тяжело. Юнги чувствует, как меняется. Убийственная печаль превращает его в грубого и обозлённого. Он больше не узнает себя. Он сломался. Да, жизнь без Чимина теряет всякий смысл, а смерть не так пугает. Но что, если Юнги бежит от него, от самого себя и собственных сомнений, а его дистанция несоизмеримо велика. Даже если желание вернуться – живо, он не сможет уже. Поздно. Юнги струсил. Сожалеть о содеянном слишком поздно. Август. - Хён… ты? До боли знакомый голос. В воспоминаниях слишком яркий и тёплый: «Мин Юнги?» «Хён!» «Юнги-хён» «Юнги» «Юнги-я» «Люблю…» Хотелось бы забыть его, забыть этот безобразно высокий голос. Но тщетно. Это не по силам Мин Юнги. Есть моменты, которые никогда нельзя забывать, которые глубоко врезаются в сердце, оставаясь там навсегда. Последний месяц лета. Последний месяц жизни. Для обоих. Их скорбь растёт и заполняет до краёв. Ещё немного тени к их общей печали, и кто-то сойдёт с ума, погрузится в безумие, откуда выхода найти невозможно. Но Юнги уже потерялся, вероятно, даже лишился рассудка. Он блуждает где-то в темноте и плачет, а глаза горят в таком мучительно прекрасном одиночестве, какое изображено только на картинах великих мастеров. Отвергая чувства снова, он сломал надежду ребёнка. Последнюю надежду на счастливый конец. Хлопнув дверью подъезда, он скрыл от себя солнце навсегда. Прошел мимо, оставил Пака одного с ледяной душой. Россыпь окурков на лестничной клетке, чуть слышные вопли за одной из дверей, сырой мерзкий запах, который бил в нос и заставлял морщиться. Все так фальшиво и не по-настоящему. Почему Мин заметил это только сейчас? Ступеньки вели наверх, головокружительные ступени, крутые и скользкие, казалось, что нет никаких перил в общем, а каждый шаг давался Юнги с трудом, словно это была гора, вершина, ледник. Сил больше нет. «Почему Чимин? Почему не я?» Мин Юнги учил этого паренька не плакать и улыбаться, даже если тяжело, быть сильным. Но кто научил бы его самого? Чимини смог заставить его цвести и забыть о том, что такое тьма, но сам погряз в этой пропасти и потихоньку увядал. Слабел и улыбался. Ему было больно, но он продолжал смеяться. Чимин сильный… Чимин посвятил себя лишь одному единственному, и август закончится его же именем. Говорят, что тот, кто плачет, парит среди ангелов, но Мину кажется, что он спустился в ад. Ведь не сдержался, ударился спиной о стену и запрокинул голову к потолку. Глаза с порочным одиночеством плакали стеклянно-чистыми слезами. Он ждёт, что проснется, а его пухлощекий мальчишка стоит над кроватью и говорит: «Привет, Юнги-я! Ты чего такой грустный? Улыбнись! Давай. У нас всё ещё впереди». - Прости, что я плачу, - срывается с обветренных губ. А Чимин чувствует, как угасает. В голове судорожно бьётся мысль о том, что его бросили, забыли, как того самого зайку на скамейке. Он устал скучать и читать старые переписки, слушать песни, которые напоминают о Юнги. Он не хочет так жить. Ему надоело. Лучше не существовать, чем жить в одиночестве. Холодно. Тело перестало поддаваться контролю… И он сдаётся. Чимин говорил правду. Август заканчивается с именем Мин Юнги. «Ты опоздал. На сотни нежных слов. На взглядов тысячи. На миллион мгновений. Но я не виню тебя». На пухлых губах рисуется чуть заметная улыбка. -Юнги-я…

Он плакал, забыв все поводы, принципы и причины, спускался с высот непереносимого напряжения в мягкие объятия сумрачных чувств, без мыслей, без свидетелей. И мелькающие картинки: гроб, а в нём такой любимый, такой важный для него человек. Жаль, что понял это Юнги только сейчас. Луч, отражавшийся в тёмном дереве, такой таинственный и напоённый печалью, последний раз скользнул по крошечному носику и пушистым ресницам, прощаясь с ним вместо Мина.