Галочки Киллиана и Эммы

      Она никак не может поверить в то, что он вернулся. Нет, не из Нью-Йорка – из Подземного мира; тогда, когда она почти потеряла надежду. Но он рядом. Крепко её обнимает, едва выбираясь из машины, а потом берёт за руку. Папа, кажется, собирается показывать Джекиллу Сторибрук, начав с главной достопримечательности – бабушкиного кафе, а Эмма с Киллианом медленно бредут следом. За руки. И Эмма буквально слышит, как упорядочиваются в голове мысли, раскладываются по полочкам, и решается.       — Киллиан... – зовёт она и сильнее сжимает его пальцы.       — Что такое, любимая? – негромко откликается он. – Ты ещё чувствуешь свою вину из-за моего возвращения, да?       — Нет! – тут же возмущается она, и сердце делает один удар где-то в горле. От ужаса, что Киллиан мог бы не вернуться. – Просто... просто после всего, через что мы прошли, – Тьма, Аид, разлука разными реальностями, – я хотела сказать кое-что... – она замедляет шаг, и Киллиан подстраивается под неё, – ну, знаешь, когда мы не посреди большой битвы, а один из нас не на грани смерти. – Она решительно останавливается и выходит вперёд, замирая напротив Киллиана. Ловит его взгляд и договаривает: – Когда всё вокруг... нормально.       — И что это, Свон?       Она набирает воздуха в лёгкие, чтобы ответить, но мешкает. Смотрит на Киллиана и ругает себя на все лады за то, что даже сейчас ей нужно собраться с духом, чтобы признаться. Как она умудряется молчать, когда у него взгляд такой, что прошивает насквозь, тянет наружу любой секрет, каждое желание? Конечно, он уже всё понял. Он и тогда, когда они вернулись из альтернативной реальности, всё понял, но сейчас же всё совсем иначе.       — Я люблю тебя, – наконец произносит она.       И ей вдруг становится так легко. Под его улыбкой, внутри его взгляда, с головы до ног опутанной его чувствами – легко. И когда он накрывает её губы своими, это не обыкновенный поцелуй, которых были десятки. Он не выбивает почву из-под ног, не заставляет забыть обо всём на свете, но он раскрывает в Эмме любовь к нему такой силы, о существовании которой в себе она и не подозревала. Огромной, безраздельной, всепоглощающей. Киллиан подхватывает её на руки, прижимая к себе так тесно, как давно уже не прижимал. Будто в полусне она обхватывает его ногами, крепче обнимает за шею, целует жарче, глубже, впускает его внутрь – и со стоном тянется за его губами, когда он отстраняется.       — Поехали домой, Свон? – низко шепчет он, и его голос ремнём стягивает грудь.       — К тебе или ко мне? – лукаво уточняет она, и Киллиан тепло улыбается ей в ответ.       — К нам.       Это простое «к нам» вызывает такую бурю эмоций, что Эмма смеётся. Хохочет в голос, прижимаясь щекой к виску Киллиана, а в следующее мгновение всхлипывает и целует его. Благодарно, нежно, выдёргивая из себя с корнем последнюю жившую внутри боль. Хватит. Ей больше нет места.       Эмма кивает и, когда Киллиан опускает её на землю, чуть пошатывается. Он хватает её за руку и ухмыляется – нагло и откровенно, по-пиратски, потому что знает, почему она вдруг лишилась равновесия.       Самые долгие пять минут своей жизни Эмма провела в «Жуке». Пока она пыталась следить за дорогой, а Киллиан крюком гладил её бедро, вынуждая её задерживать дыхание и закусывать губы, чтобы вернуть себя в сознание. Когда она сворачивает на их улицу, в голове автоматически включается обратный отсчёт.       Пять... Крюк скользит по ноге, и она сквозь джинсы чувствует холод металла.       Четыре... Поднимается чуть выше, и машину дёргает, потому что Эмма слишком резко отпускает сцепление.       Три... «Почти приехали, Свон», – и после этой фразы в ушах сплошной звон.       Два... Эмма сводит ноги, удерживая бёдрами крюк, и Киллиан шумно выдыхает.       Один...       Она так резко бьёт по тормозам, что Киллиан едва успевает выставить вперёд руку и укоризненно смотрит на Эмму. Впрочем, от укоризны не остаётся и следа, когда он присматривается повнимательнее, а ей не нужно смотреть в зеркало, чтобы понять, как она выглядит. Раскрасневшиеся щёки, искусанные губы, а самое главное – взгляд. Она никак не может сфокусировать его ни на чём, а сознание уже почти плывёт, мигом, правда, проясняясь, когда Киллиан обходит машину, открывает дверь и тянет Эмму на себя.       Так горячо.       Так желанно.       Так... наконец-то.       Она не запоминает, закрыла ли машину, но не переживает: единственный в городе жёлтый «Жук» знает каждый. Киллиан открывает дверь дома, пропускает Эмму вперёд и, едва она входит, захлопывает за собой дверь. Прижимает Эмму к стене, впивается яростным поцелуем в губы, мгновенно скользит языком по кромке зубов и рвётся внутрь. Жёстко, напористо, так правильно, что Эмма скулит ему в губы, потому что хочет ощутить его ближе, кожа к коже. Хочет впиться пальцами в плечи, выгнуться навстречу, забыв на секунду, как дышать, ловить губами его горячие выдохи и возвращать такие же, срываясь в сиплые стоны. Когда она чувствует, что он хочет того же, в голове буквально разрываются фейерверки, с грохотом бьющие в барабанные перепонки.       — Да... – не сдерживается она, когда он вжимается в неё бёдрами, и прикусывает его губу.       Делает шаг от стены в сторону, и он тут же толкает её назад, вынуждая отступить на несколько шагов, и аккуратно на что-то усаживает. Эмма даже не понимает, на что, пока не проходится локтем по чему-то выше. Диван. Конечно.       — О, подожди! – внезапно соображает она. – А как же Генри?       — Он же с Реджиной, – улыбается Киллиан, почти пожирая Эмму взглядом.       — Хорошо, – едва слышно отзывается она и тянется к его губам.       Необходимо, так маняще, так сводит с ума. Киллиан притирается ближе, и Эмма подчиняется: падает назад, увлекая его за собой, и неожиданно для самой себя со смехом спрашивает:       — А родители?       — Вряд ли у них есть интерес в том, чтобы приходить в такой момент, – частит он, выглядя абсолютно серьёзным, – поверь мне.       — Ага, – судорожно отзывается она и за воротник дёргает его на себя.       Его кулон падает ей на шею, давя своей тяжестью, а крюк ощутимо колет обнажённую кожу: видимо, пуловер задрался. И почему-то именно это убеждает в том, что всё по-настоящему.       Наконец-то, наконец-то по-настоящему.       — Мне надо снять куртку, – неохотно отрываясь от его губ, проговаривает она, и приподнимается.       — Нет, всё в порядке!       — Правда?       — Да, мне нравится твоя красная кожаная куртка, – на одном дыхании отзывается Киллиан.       Она не может сдержать смеха, но болтовню прекращает. Хватит, хватит болтать. Он вдавливает её в диван, он целует так, что она забывает обо всём на свете, он трётся об неё бёдрами, и она подаётся навстречу. И совершенно, абсолютно не хочет ждать.       Эмма тянется руками ниже, непостижимым образом в одно движение расстёгивая пояс его джинсов, дёргает пуговицу и, скользнув по грубым волосам, обхватывает его рукой. Киллиан глухо стонет ей в губы и, тяжело сглотнув, толкается в ладонь, пока она второй рукой спускает с него джинсы.       — Свон... – выдыхает он ей в губы, восстанавливая дыхание, и она целует его.       Свон, да. Его Свон. Настолько его, насколько это вообще возможно.       — Хватит издеваться, Крюк, – шипит она, когда он снова целует её и с силой сжимает грудь. – Прекращай ходить вокруг да около.       — И что я должен сделать? – растягивая слова, нахально шепчет он. – Вот это? – уточняет, влажно целуя её в шею. – Это? – вбирая в рот мочку уха. – Или вот это? – расстёгивая пуговицу джинсов и поддевая тонкое кружево.       — Да... – беззвучно шелестит она, приподнимает бёдра, позволяя ему себя раздеть, и ложится повыше.       Увлекает Киллиана за собой – и сдаётся на милость победителя, подчиняется горячим прикосновениям пальцев, сжимающих плоть, и захватывает его нижнюю губу. Эмма едва дышит, когда чувствует его так рядом с собой, и не сдерживает протяжного крика, когда он погружается в неё. Плавно, мучительно, но... ох, чёрт побери, как же хорошо. Хорошо смотреть ему в глаза и тонуть в этой бесконечной любви, но гораздо лучше, когда он двигается внутри неё, стиснув зубы, и давяще растирает плоть рядом. Эмма каждый раз вздрагивает, когда он задевает нужную точку, и прерывисто дышит. И когда поясницу начинает печь, сначала едва ощутимо, а потом сильнее, жарче, она запрокидывает голову и обхватывает Киллиана ногами. Каждое ощущение правильно, каждое движение в такт. И даже когда Киллиан начинает двигаться резче и прижимается к ней теснее, она не теряет этих ощущений ни на секунду.       — Киллиан... – едва выдавливает она, когда все её чувства собираются узлом внутри живота, и этот узел разрывается очередным мощным толчком.       Разрывается – и наполняет Эмму доверху ощущениями от прикосновения к обнажённым нервам, которые опутывают её по рукам и ногам, потому что Киллиан не останавливается. Он приникает губами к её шее, рвано дыша и прихватывая её зубами, и только одобрительно-пошло шепчет:       — Давай, Свон... Ещё чуть-чуть...       Спазмы внизу живота заставляют её лепетать что-то неразборчивое сквозь громкие стоны, а когда Киллиан срывается одновременно с ней, она и вовсе теряет себя. Хочет прижать его к себе, впиться в губы очередным сумасшедшим поцелуем, но не может даже пошевелиться. И понятия не имеет, сколько времени проходит, когда Киллиан обхватывает её лицо и, путаясь крюком в волосах, начинает покрывать поцелуями каждый дюйм кожи, по-прежнему оставаясь внутри, чередуя её имя с признаниями в любви, что прорываются в сознание сквозь неравномерный гул в ушах.       Ей кажется, что где-то позади остаётся целая вечность, когда она приходит в себя. Киллиан всё ещё прижимает её к дивану, целует в шею, рукой ласкает под пуловером грудь, а Эмма впервые за долгое время ощущает себя наполненной до конца. И такой живой, как... как, наверное, никогда.       — Я люблю тебя, – сипит она, и он медленно поднимает голову.       — Диван в гостиной – галочка, – нахально сообщает он хриплым голосом, от которого у неё подгибаются пальцы на ногах, и тут же серьёзнеет. – Я тоже люблю тебя, Эмма Свон.       Толкнувшись в ней ещё раз, он выскальзывает из неё и мягко целует в губы. Она увлечённо отвечает ему и замечает, что что-то не так, лишь когда он настороженно отстраняется.       В посудном шкафу звенят бокалы, а люстра раскачивается под потолком.       — Свон? – зовёт Киллиан и переводит взгляд на неё. – Умоляю, скажи мне, что это ты настолько возбуждена.       — Нет, – быстро отвечает она, но тут же округляет глаза и исправляется: – То есть я не имею к этому никакого отношения.       Киллиан роняет голову Эмме на грудь, а потом вздыхает и, глядя ей в лицо, ненавязчиво предполагает:       — Может, разберутся без нас?       Мимо окна проплывает какая-то огромная тень, заслоняя солнце, и Киллиан закатывает глаза.       — Почему именно над нашим домом? – размышляет вслух Эмма, мотает головой и, обняв Киллиана за шею, хитро говорит: – Запомни, на чём мы остановились, идёт? Продолжим отсюда же.       — Это мы ещё посмотрим, – ухмыляется он и накрывает её губы поцелуем.