Галочки Киллиана и Эммы

      У Эммы губы жжёт от поцелуев, а мама, провожая Киллиана взглядом, выглядит такой смущённой, какой Эмма её никогда не видела. И она умышленно молчит, не говорит ни единого слова. Не то чтобы ей хочется культивировать в маме эту неловкость, в конце концов, око за око, Эмма тоже однажды вошла в неподходящий момент. Правда, она вошла хотя бы в свою квартиру, что тогда нисколько не примирило с действительностью.       — Мам, что-то срочное? – не выдерживает Эмма через пару минут тишины.       Шаги на лестнице уже стихли, Киллиан наверняка дошёл до ванной.       — Свадебные планы! – радостно выкрикивает мама, и её лицо озаряет счастливая улыбка.       Жилетку он точно уже снял, а рубашку, интересно?..       Эмма с тоской смотрит на толстенную папку в маминых руках и вымученно улыбается. С такой толстой папкой она пропустит собственную свадьбу. И свадьбу Генри, вероятнее всего. Возможно, и его детей.       Киллиан переступает через штаны и входит в душ, задёргивая за собой шторку.       — Здесь у меня платья, – продолжает щебетать мама, пока Эмма трясёт воротник халата, потому что становится жарко. Она бы сейчас тоже не отказалась от душа. И у неё на это как минимум две причины.       — Давай обсудим это попозже? – наконец выпаливает она и стыдливо отводит взгляд, когда мама на неё смотрит.       — Давай! – с подозрительной готовностью выдыхает та и сгребает листы обратно в папку. – Подъедешь к нам? Или... созво... Напиши мне сообщение, да? А я перезвоню?       Продолжая тарахтеть, мама спиной отходит в сторону входной двери, и Эмма не выдерживает: почти подбегает к ней и крепко обнимает.       — Я так счастлива, мам, – шепчет в ухо и щекой чувствует, как та улыбается.       — Я знаю, Эмма, – негромко отвечает мама. – Я тоже.       Мама выходит, и Эмма, быстро заперев дверь и для верности закрыв её на щеколду, в два счёта преодолевает лестницу и толкает дверь ванной.       — Эмма? – удивляется Киллиан, выглядывая из-за шторки. – Вы быстро.       — Непозволительно долго, – бурчит она себе под нос, путаясь в узле пояса, и ахает, когда Киллиан хватает её за руку и втягивает к себе.       Она жмурится, потому что вода бьёт прямо в лицо и заливается за воротник, но это перестаёт иметь хоть какое-то значение, потому что Киллиан стягивает с неё халат и целует в плечо. Эмма трётся об него щекой, оглаживая руки, которые подцепили лямки сорочки, и прижимается спиной к ещё холодной плитке на стене.       Сорочка следом за халатом падает на пол.       — Ключ у твоих родителей мы отбирать не собираемся, да? – спрашивает Киллиан, ногой выталкивая за шторку одежду и возвышаясь над Эммой.       — Просто напомним о существовании телефонов, – отмахивается она.       Она следит за сползающей по его шее каплей и не выдерживает: подбирает её губами и скользит ниже. Куда-то под рёбра впивается, обжигая, смеситель, и Эмма шипит и жмётся ближе к Киллиану. Хотя куда ближе, он и так зажал её в углу и упирается руками в стены по обе стороны, будто боится, что она сбежит. Ну уж нет.       Она опускает поцелуи всё ниже, кружит по крепкой груди, выцеловывая, вылизывая, цепляя зубами, пока Киллиан сдавленно дышит над головой. Сдавленно дышит, но опускает руку и большим пальцем обводит, надавливая, сосок, и она вскидывается и поднимает на Киллиана взгляд.       — У тебя засос останется на груди, – хмыкает она, кладя ладонь на его бедро.       — Думаешь?       — Уверена. Будет напоминать тебе о том, как мы готовили блинчики, а попали в итоге в душ, потому что...       Он не даёт договорить: перебивает поцелуем. Ни капли не нежным, а сразу глубоким, откровенным. Эмме в лицо летят колючие брызги рассыпающихся о плечи Киллиана капель, и она жмурится почти до искр перед глазами, возвращая ему такой же жаркий поцелуй. Он сминает её губы, подавляет волю, он языком то и дело проходится то по её зубам, то по языку, ритмично надавливая, волнами рассылая мурашки по телу. Эмма невольно сгибает пальцы, впиваясь ногтями Киллиану в бедро, и он довольно ухмыляется ей в губы, но не останавливается. Наоборот, поцелуй становится ещё безумнее, ещё головокружительнее, и она скользит к его паху и крепко сжимает ладонь, проводя ей вверх и вниз.       Киллиан ненадолго сбивается, но тут же возобновляет поцелуй, только к себе за поясницу прижимает ещё крепче, опускает руку и сминает кожу – наверняка оставит синяки.       Опять.       Эмма не прекращает двигать рукой, и Киллиан угадывает ритм, толкаясь языком. Подаётся бёдрами ей навстречу, вжимает в себя. Он часто дышит, он хищно целует, он сводит с ума, заставляя забыть обо всём на свете. Он почему-то до сих пор мнёт пальцами её ягодицы, и Эмма нетерпеливо ёрзает. Она уже почти растворилась в его объятиях, напрочь забыв и про завтрак, и про свадьбу. Зато вину свою за ключ у родителей полностью искупила. И продолжает искупать, потому что Киллиан терзает так, что она почти уверена: мстит.       За каждый взгляд, за каждое слово, за каждый миг, когда она была слишком далеко от него.       Киллиан наклоняется вперёд, вынуждая её отклониться назад, кусачими поцелуями опаляет шею, отводит в сторону её руку и, подхватив под колено, плавно входит. Медленно, мучительно медленно, но Эмма всё равно захлёбывается, потому что чувство наполненности Киллианом – то, что ни с чем не сравнить. И она обхватывает его за подбородок в жадном требовании поднять голову и снова прижимается к его губам, толкаясь бёдрами и упираясь коленом в стену.       Он решил довести её, не иначе. До того исступления, в котором она будет жадно хватать ртом воздух и шарить по стене руками в поисках хоть какой-нибудь опоры. Во всяком случае, сейчас он методично доводит её до этого состояния, перейдя к осторожным поцелуям и начав наконец медленно, плавно двигаться. Отрывается от её рта, обводит губами её ухо, шепчет что-то жарко, прикусывая мочку. Он скользит ладонью между их телами, опускает руку вниз и принимается изводить её ещё и пальцами.       — Душ... душ – галочка? – сдавленно спрашивает она, крепче обхватывая Киллиана за шею.       — Пока нет, – с тихой усмешкой отвечает он в ухо.       — А мы можем поставить её побыстрее? – торопливо лепечет Эмма, и он смеётся так по-своему, и этот смех отдаётся у неё в груди каким-то волшебным рокотом, бьющим по нервным окончаниям.       — Можем.       Киллиан ускоряется, двигается размашистее, почти до боли внизу живота. Киллиан ловит губами её стоны, пока не сбивается сам. Киллиан упирается лбом её в висок, открывая её лицо для крупных капель, и она даже вдохнуть не может по-человечески.       Она упускает момент, когда от стонов переходит к приглушённым крикам.       А ещё – тот, когда она дёргает шторку, и та вместе с карнизом летит на пол.       — Вот теперь галочка, – довольно сообщает Киллиан, когда Эмма какое-то время спустя скептически оглядывает ванную.       Шторка, из которой с мясом вырваны четыре колечка, и погнутый пластиковый карниз («Свон, я же говорил, надо было покупать металлический!») валяются в луже на полу. С полочки в душе сбиты все флакончики, а у мочалки порвалась петелька. По губам блуждает улыбка, и Эмма берётся за тряпку. А потом вдруг отвлекается и зовёт:       — Киллиан?       — М-м-м? – отзывается он из-под раковины, куда полез за укатившимся шампунем.       — А ведь это только гостевой душ. У нас есть и своя ванная...