Надежда на исцеление

      По освещённой заходящим солнцем дороге медленно шёл одинокий путник, оставляя глубокие, хорошо различимые на холодном белом покрывале следы — ничего удивительного, ведь он нёс на спине объёмную и увесистую котомку. Шагал мужчина широко и размашисто и, казалось, был полностью погружён в свои мысли. Взъерошив коротко остриженные волосы, он огляделся по сторонам и увидел идущую впереди фигуру. Не мешкая, мужчина поспешил нагнать случайного попутчика, явно не беспокоясь о возможной опасности.       Подойдя достаточно близко, он заметил, что шедший впереди, не останавливаясь и не оборачиваясь, вынул руки из широких рукавов ги и выжидательно напрягся. «Услышал шаги или почувствовал ки, интересно?», — мелькнуло в голове у мужчины. Он медленно подошёл ближе и произнёс приветствие, сбрасывая глухо звякнувшую ношу на землю и пристально разглядывая того, с кем повстречался на пустынной дороге. Напротив него стоял невысокий юноша с волосами ярче пламени, одетый в цвета монархистов. От мужчины не укрылось его движение, когда рука привычно дёрнулась к левому боку и неловко застыла — при нём не было меча, хотя он явно владел кендзюцу… И к тому, что меча нет, он явно ещё не привык.       — Отчего же самурай Чошу не пожинает лавры первой победы вместе со всеми? — нарушил напряжённое молчание темноволосый. Юноша медленно поднял на мужчину необычные фиалковые глаза.       — Я не самурай, — спокойно откликнулся он наконец.       — Верно. Хотя нет, ты тоже в своём роде самурай. Хитокири. Верно, Баттосай?       Рыжеволосый воин без меча вздрогнул и нахмурился:       — Откуда…       — Я Араи Шакку, — перебил его старший мужчина. — Не узнал? Тот самый мастер-мечник, кующий мечи для Ишин Шиши. Потому мне про тебя и известно. Может, и ты моими творениями пользовался. Я стремлюсь их совершенствовать, знаешь ли… Совсем недавно сумел создать невиданный доселе меч, удивительно гибкий и тонкий… Может, Баттосай его опробует? — усмехнулся он, потянувшись к сброшенной на землю ноше.       — Баттосая больше нет, — холодно произнёс юноша.       — А?       — Нет его больше, — раздельно повторил он. — Меня зовут Химура. Кеншин Химура.       Шакку удивлённо вскинул бровь и задумчиво потёр подбородок:       — Слышал я, будто бы Химура покидает Людей благородной цели, но думал — ерунда всё, выдумки. После битвы при Тоба-Фушими… Настоящая революция только начинается, а ты решил всё бросить и уйти? Эгоистично, не находишь?       — Шакку-доно... Я хочу отыскать способ помогать людям иначе. Жить в новой эпохе, не проливая кровь. Я больше не буду убивать.       — Эво как, — протянул кузнец, рассматривая юношу со странной смесью уважения и жалости. Затем он перевёл взгляд на горящее закатом небо. — Я всю жизнь положил на то, чтобы достичь совершенства в изготовлении мечей, предназначенных для убийства. Верил, что они помогут ускорить наступление новой эпохи. Мирной эпохи… Пусть меня будет ненавидеть мой сын, но может, благодаря этим мечам мои внуки сумеют жить, не зная тревог… — встряхнув головой, он вновь вернулся к разговору: — Но как ты собираешься помогать людям без меча? В конце концов, ты зовёшь себя Кеншином. Это «Сердце меча». Самурай без катаны лишён души, и по тебе это заметно, — постановил мужчина, взглянув в безучастное, осунувшееся лицо Кеншина.       — Я... я ещё не знаю, как. Но должен найти путь.       — Не протянешь ты без меча — времена такие, что тебя убьют раньше, чем ты сможешь воплотить в жизнь свой безумный идеал.       — Я давно не боюсь смерти.       — Это-то и страшно, Кеншин, это-то и страшно… — тихо произнёс Шакку. — Что ж… Возможно у твоих идеалистических речей есть будущее. И дорога в тысячу ри начинается с одного шага. Кто-то должен же его сделать? Для меня уже поздно, наверное, — мужчина снова потянулся к мешку и, развязав бечёвку, вынул одну из катан, кинув её в сторону юноши. Кеншин машинально перехватил звякнувший в ножнах клинок. — С мечом живёшь, от меча и умрёшь, запомни это. Редко кому удаётся обойти этот закон... Считай это прощальным подарком мастеру от мастера. Барахло, конечно, но всё-таки лучше, чем ничего... Если развалится раньше, чем ты разочаруешься в своей наивности, то приходи в Киото и разыщи меня там. Счастливо. И удачи, — махнул он рукой, вновь взваливая котомку на плечо и разворачиваясь навстречу закату.       И вот Кеншин остался наедине со своим подарком. Хотя разум кричал о необходимости бросить ношу немедленно («Ты же дал клятву!»), руки не подчинялись приказу, вцепившись в оружие, как в последнюю надёжную вещь в мире. Промедлив довольно долго в нерешительности, с предвкушением, которое испытывала одна половина его сознания, и страхом, от которого сжималась другая, бывший хитокири потянул клинок из ножен. Отполированная сталь зеркалом отразила аметистовые глаза, в которых быстро менялись выражения: удивление и облегчение, озарение и новообретённая уверенность…       — Сакабато… — выдохнул Кеншин, разглядывая клинок, заточенный с обратной стороны. — Спасибо, Шакку-доно, — поклонился он вослед уже едва различимой высокой фигуре, повесив необычную катану на пояс.       — Теперь я знаю путь, Томоэ, — тихо шепнул Бродяга, отбросив с лица рыжую прядь и ступив на вечернюю дорогу.