Надежда на исцеление

      10 января 1868 года. Близ деревень Тоба и Фушими, окрестности Киото.       Холодный ветер стелился по земле, и клубы пара от дыхания тысяч людей смешивались в низком угрюмом небе с дымом орудийных расчётов. Воины противоборствующих сторон, большей частью крестьяне, выстроились друг против друга на широкой равнине. У крестьян обычно вообще нет выбора в подобных случаях — как говорится, даймё дерутся, а страдает простой люд. Вот и сейчас деваться им было некуда — к небольшим деревушкам Тоба и Фушими, находящимся недалеко от резиденции императора, уже подошли войска сёгуна, превосходящие роялистов численностью раза в три.       Один из крестьян, вооружённый нагинатой, подошёл к молодому товарищу, благоговейно держащему в руках блестящее новенькое ружьё, и ободряюще похлопал того по плечу:       — Хэй, не кисни! В конце концов, у нас ведь теперь эти штуки, и неплохие, — с ухмылкой кивнул он на винтовку. — От англичан!       — Так у них-то они тоже есть, только французские, — несчастным тоном отозвался вздрогнувший от неожиданности юноша, со страхом вглядываясь в тёмную массу на противоположной стороне, от которой по временам отрывались лёгкие облачка дыма, сопровождаемые нарастающим грохотом и близкой смертью...       — Да уж, этим гайдзинам не перестаёшь удивляться. На что только не пойдут, лишь бы в очередной раз друг другу насолить. А до того и думать о нас не хотели, мы ж дикари-островитяне, — продолжил старший товарищ. — Ладно, чего там... Зато у сёгуна нет и не будет таких гениев, как наш Такацуги Синсаку, мир его праху, да Такамори Сайго. А уж Тошимичи Окубо! Всех равными сделать хочет. Вот, глядишь, победим — будет и у тебя фамилия, парень... Представляешь? А Ямагата Аритомо — что за светлая голова! Будь моя воля — поставил бы его премьер-министром, честное слово. Дожить бы вот только, — тихо добавил он.       — Ты про Кацуру-сана забыл, — укоризненно проговорил обладатель ружья, — Вот удивительный человек! Два дня назад стою я на посту, а Кацура-сан обходит с проверкой. И тут он возьми и заговори со мной! Я, признаться, даже струхнул... Ну, сперва он про еду поспрошал, не обижают ли в отряде. Улыбался всё... — лицо юноши просветлело. — Лекарство от зубной боли прислать обещался. Я думал — забудет, мало ли у главы Чошу забот? Ан нет — вечером прислали от него порошок какой-то. Теперь уж полегче стало.       — Ну, о Кацуре и спорить нечего! — убежденно проговорил воин с нагинатой. — Этот успевает обо всех и обо всём подумать. За такого и умереть не страшно!       Последние слова солдата заглушил грохот от близкого взрыва. Товарищи пригнулись, закрыв головы руками. Когда пыль осела, юноша спросил:       — Слушай, а вон там впереди что за самурай странный? С катаной, из знатных, наверное. А прежде я его не видел, и в лагере его вроде не было...       Старший поглядел вперёд (указанный воин как раз повернул голову в профиль) и, испуганно поперхнувшись, поспешно сложил пальцы в знак защиты от зла:       — Ты что же, не понял? Рыжие волосы, шрам во всю щеку... Чтоб мне провалиться, если это не Баттосай!       — Демон Киото? — недоверчиво переспросил юноша, глядя на невысокую фигуру с необычными рыжими волосами. — Да ты что, этот же, наверное, не старше меня, и вовсе не страшный... Какой же это Баттосай?       — Точно тебе говорю. Кому бы это ещё быть, с такой-то внешностью? Потому ты его в лагере и не видел. Он в собственной тени спрятаться может, не привыкать ему. Вот что я тебе скажу, парень — давай держаться за этим хитокири. Там тихо будет, уцелеть легче. Только... Близко всё же не подходи, мало ли что ему в голову взбредёт. Говорят, он потерял кого-то дорогого, так после того сам не свой, на своих даже чуть ли не бросается, — тихим шёпотом поведал ополченец, распрямляясь и поудобнее перехватывая оружие.       — А вообще, нам и бояться нечего, с такими-то предводителями и с их непобедимыми демонами, верно ведь? — усмехнулся он, зябко ёжась в ожидании начала атаки.       Химура Кеншин стоял впереди крестьянского ополчения, кожей чувствуя направленные на него взгляды. Можно было бы обернуться, да кто поручится, что перепуганные горе-вояки не сбегут с поля боя, встретившись взглядом с «демоном»? «Некогда сейчас думать о подобном», — мелькнула трезвая мысль. Нужно ждать сигнала к наступлению, сигнала к началу ответственнейшей битвы. Если повезёт, это положит конец его работе. Правда, в последнее время задания изменились — он больше не был ночным хитокири, а всё чаще выполнял обязанности телохранителя Кацуры или других высоких чинов среди патриотов. Но особенной разницы в этих занятиях не было — ему всё равно порой приходилось убивать, и так же, как и раньше, он ничего не узнавал о жертвах. Порой одно присутствие Химуры упрощало и убыстряло ход многочисленных переговоров — ни для кого не было секретом, что за молчаливый юноша с тяжёлым взглядом и примечательной внешностью всегда сидит за спиной Когоро, и мало кто решался в его присутствии спорить с и без того убедительным лидером Чошу. Кеншин легко привык быть чужой тенью — эта роль была ему хорошо знакома. Тень и хитокири — понятия, неразрывно связанные друг с другом. Сколько раз он часами терпеливо ждал жертву, затаившись в тени? Приучиться кого-то защищать было несколько сложнее, зато выискивать пути выхода из опасных ситуаций он умел лучше многих. Только вот он устал... Так устал...       На одном из холмов над полем грядущего сражения неподвижной статуей застыл Кацура Когоро, тот самый чудесный руководитель, о котором столько говорили крестьяне. Сейчас, глядя вниз, он видел не армию — он видел людей, которых своей волей ведёт на смерть. И можно только надеяться, что новая эра и вправду наступит и принесёт то, чего эти люди желают — мира, спокойствия и процветания. Сегодня есть шанс переломить ход истории. И всё поставлено на карту — проиграв сегодня, они потеряют Японию. Но почему-то это не сильно успокаивает бунтующую совесть... Вздохнув, Кацура обернулся и, встретившись взглядом с Тошимичи Окубо, молча кивнул.       В небо взметнулся флаг — сигнал к наступлению. Рыжеволосый юноша на равнине вскинул голову, покрепче затянул шарф на шее и положил руку на рукоять катаны. Привычный холодок и тяжесть меча внушили спокойствие. Самурай лёгким шагом побежал вместе с остальными монархистами навстречу быстро приближающемуся противнику. Вот в толпе уже можно различить отдельные фигуры, вот замелькали лица, и наконец, две волны людей нахлынули друг на друга и рассыпались пеной отдельных схваток.       Выхватив катану, Кеншин начал привычный танец смерти. Первые встреченные воины с воплем кидались на вырвавшегося вперёд невысокого юношу, рассчитывая на лёгкую победу. Следующие за ними уже с опаской подступали к воину, который на их глазах хладнокровно зарубил пятерых за время короткое, как вспышка молнии.       Он же, не останавливаясь, бежал вперед, безошибочно определяя опасность и расстояние до неё. Слева, справа, кувырок от ружейного выстрела, удар, ещё один — тело само выполняло действия, необходимые сейчас для выживания, а мечник предоставил ему полную свободу, запретив себе думать о происходящем. Ибо иначе немудрено сойти с ума при мысли о том, что каждый взмах его клинка вновь уносит чьё-то счастье. Что подбадривающие его сейчас сзади — те самые люди, что минуту назад громким шёпотом называли его демоном. Наконец, при страшной мысли, что крестьяне, падающие совсем рядом от рук противника, чтобы больше никогда не подняться, и те крестьяне, что впереди бросаются врассыпную от всполоха его рыжих волос — это всё простые японцы, оторванные от привычных занятий и родных домов и поставленные друг против друга в братоубийственной войне... Кем и ради чего?       Удар, ещё один, снова... На земле столько крови... Как в детстве, когда три девушки прикрыли своими телами от клинков бандитов почти незнакомого им маленького ребенка, чтобы он мог жить дальше. Перед глазами мелькнули грубые камни — этот ребёнок, Шинта, сам поставил их тогда у выкопанных им же могил. А кто будет хоронить всех этих людей?       Вокруг запястья Кеншина обвилась брошенная кем-то цепь. Вырвавшись, он отразил направленный в грудь удар копья. Взмах катаны, выхваченный из ножен второй клинок — вакидзаши, и уже два лезвия заплясали в воздухе, отражая лучи медленно клонящегося к горизонту солнца. Окружающее тонуло в красноватом мареве, как в тот день, когда кровь из глубокой раны Томоэ заливала свежевыпавший снег. Тогда он тоже почти ничего не видел, а боль от многочисленных ран была ничем по сравнению с режущей болью от потери, холодной пустотой в груди и тяжелейшим грузом вины. «Этими самыми руками ваш покорный слуга убил собственную жену…». Снова не сумев никого спасти…       В ушах стоял звон оружия и крики раненых, воздух горчил от оружейного дыма и крови. Руки для удара поднимались всё тяжелее, ноги словно налились свинцом, дыхание уже со свистом вырывалось из лёгких, но упрямое тело всё цеплялось за жизнь. Порой он думал, что не заслуживает жизни. Насколько было бы легче... Это ведь так просто — сейчас на мгновение поддаться накатывающейся усталости, на миг остановиться... И всё! Но он не имел права даже на это. Его жизнь принадлежит тем, кто отдал за неё свои. Тем трём девушкам и Томоэ. Ради них он должен продолжать жить. И ещё одна мысль останавливала рыжеволосого юношу от того, чтобы поспешить навстречу своей смерти. Если сейчас он умрёт, не увидев наступления новой эры, то все убийства, совершённые им во имя этого светлого будущего, окажутся бессмысленными и вдвойне тяжкими…       А потому сейчас его клинки продолжали взлетать и опускаться. Снова, и снова, и снова. Время будто остановилось, превратившись в непрекращающийся кошмар, в котором не было цели. От которого не было спасения… Ещё один человек упал на землю, чтобы стать просто безымянным трупом, одним из многих, когда Кеншин вдруг обнаружил, что перед ним никого больше нет. Ветер злорадно бросил ему в лицо горсть холодного снега. Тяжело дыша, юноша поднялся на ближайшую возвышенность и оглядел поле боя. Закатное солнце окрасило небо в тёмно-красный зловещий цвет, переходящий на линии горизонта в землю, будто впитавшую тот же кровавый оттенок. Впереди виднелись тёмные фигуры бегущих с поля боя — остатки разгромленной армии сёгуна. А рядом взметнулось к небу полотнище императорского дома...       — Победа, победа! Кацура-сан, наша-то взяла! — радостно завопил Тадао, тоже наблюдающий эту картину с одного из холмов и напрочь забывший о необходимости сохранять серьёзный вид, подобающий помощнику самого Кацуры Когоро.       Темноволосый мужчина улыбнулся и потрепал помощника по плечу, затем вновь перевёл взгляд на реющее под закатным солнцем знамя Мэйдзи:       — Нет, Тадао… Война не закончилась. Она только начинается. Это будет война, которую начал огненный дракон, Война Дракона. Война Бошин, — тихо проговорил Кацура, всё ещё глядя туда, где под флагом императора тёмным силуэтом вырисовывалась одинокая фигура с бессильно опущенными руками.       — Но эта война завершится нашей победой! – вмешался стоящий рядом Окубо. Кацура лишь грустно улыбнулся.       Чужое присутствие заставило их резко обернуться — перед ними стоял высокий юноша со стянутыми в высокий хвост тёмными волосами. Макото Шишио, один из лучших хитокири, занявший место Баттосая в качестве ночного убийцы. Его одежда была густо запятнана чужой кровью, и кровь же капала на землю с вынутого их ножен меча. Он горящими глазами окинул поле боя и обратился к Кацуре:       — Ну что, славно мы нынче поработали?       Глава Чошу задвинул за спину любопытного Тадао, и холодно произнёс:       — Бой закончен, Макото. Можешь убрать меч.       — Верно, — отозвался убийца и, подняв клинок, медленно лизнул покрывавшую его густую жидкость, следя за реакцией присутствующих. Лишь затем он совершил чибури, отряхнув катану. Стоящий рядом с Кацурой Окубо недовольно поморщился, и юноша осклабился.       — Что такое? Слабые — пища для сильных, о чистейший Окубо. Не знали? Да и сами вы что думали — поиграете с красной краской да не запачкаетесь? Кровь не только на моих руках, на ваших её тоже предостаточно... — с этими словами Макото Шишио развернулся, забросил катану на плечо и направился прочь. Пройдя несколько шагов, он обернулся и бросил напоследок: — Готов поспорить, на счету у этого вашего хвалёного Баттосая сегодня меньше, чем у меня...       Глядя вслед удаляющейся фигуре, Кацура Когоро в который раз за сегодняшний день тяжело вздохнул. Но от очередного наплыва грустных мыслей его отвлек негромкий печальный голос:       — Баттосай никогда не вёл счета.       Обернувшись, Кацура увидел Кеншина Химуру. Его обтрёпанное ги также было запачкано кровью, когда-то серые хакама и вовсе придётся выкинуть, на боку не было привычного дайшо.       — Кацура-сан... Баттосай больше не нужен вам, — тихо, но твёрдо произнёс Кеншин. — И... я не нужен. Война закончится и без моей помощи. Пришла пора нам обоим исполнить обещанное.       Осознав, о чём ведёт речь Кеншин, Кацура принялся судорожно размышлять, что можно ответить, чтобы только... Поймал себя на мысли, которая внушила ему отвращение к самому себе — на эгоистичной мысли, что он хочет удержать этого талантливого мечника. «Хватит, Когоро. Ты наигрался чужими жизнями. В новой эпохе, которую мы обещаем людям, не должно быть места подобному». Покачав головой, он снова встретился взглядом с терпеливо ожидающим юношей, и произнёс:       — Конечно, Химура. Я не стану тебя удерживать. Ты уже решил, чем займёшься теперь? Станешь ронином?       — Нет, Кацура-сан. Я не буду искать нового хозяина. Я просто буду плыть по течению, глядя на то, как живут люди в новой эпохе.       — Плыть по течению, вот как? Ру и ронин... Руроуни, значит? Бродяга, странник?       Рыжеволосый воин вскинул голову, и Кацура затаил дыхание от удивления при виде редкостного зрелища: самурай улыбался. Задумчиво, легонько, но улыбался.       — Руроуни... — медленно проговорил он, вслушиваясь в звучание слова, — Знаете, новое прозвище мне нравится гораздо больше. Спасибо, — юноша низко поклонился, чем снова застал предводителя монархистов врасплох.       «Благодарить его за верную службу? После того, как украл у мальчика детство, сделал из него убийцу, лишил возможности нормальной жизни и семейного счастья?»       — Прощайте. И передайте мои наилучшие пожелания Икумацу-доно. Кацура-сан, Окубо-сан, — продолжил тем временем Кеншин, и направился вниз, в сторону, противоположную полю битвы.       — Кеншин! — остановил его наконец нашедший слова Кацура. — Что я могу сделать для тебя?       Немного помедлив, бывший самурай повернул голову и сказал:       — Руроуни не хотел бы, чтобы его беспокоили. Я не хочу, чтобы меня снова просили работать на кого-либо из правительства.       Кивнув, глава Чошу пообещал:       — Сделаю всё, что в моих силах. И... удачи на пути, Кеншин, — тихо произнёс он, надеясь, что юноша понял значение, вкладываемое им в эти простые слова.       Невысокая фигура растворилась в сгущающихся сумерках. А Кацура Когоро обернулся к полю боя, на котором среди трупов под знаменем Мейдзи крест-накрест стояли вонзённые в землю мечи, оставленные своим хозяином навсегда...       — Кацура? — тихо окликнул его Окубо, отослав мальчика-помощника. — Ты ведь знаешь, хитокири нам больше не нужны. А они знают слишком много о наших... методах прихода к власти. Если всплывёт эта информация...       — Ты предлагаешь избавить от них? — сумрачно уточнил глава Чошу.       — Так безопаснее.       — Я уже принял решение, — Кацура махнул рукой, подзывая к себе командира одного из отрядов. — Соберите людей и отправляйтесь за Макото Шишио. Его нужно уничтожить.       — Но не подходите близко, только залп из ружей, поняли? И тело сожгите для верности, — добавил Окубо вдогонку этому командиру.       — Я так понимаю, ты не будешь ничего предпринимать по отношению к Баттосаю? — спросил Тошимичи Окубо у соратника спустя некоторое время.       — Баттосай остался там, — кивнул тот на скрещенные мечи на фоне окровавленного пейзажа.       — Убийца — это убийца навсегда, он вечно жаждет крови, ты ведь знаешь это?       — Я верю в Кеншина Химуру, — оборвал его Кацура.       — А, тебя не переубедить… Надеюсь, ты принял верное решение, оставив в живых и на свободе своего лучшего убийцу. Если он решит пойти против нас, новому правительству конец, понимаешь?       — Кеншин не пойдёт против того, что сам пытался создать во благо страдающих людей. И потом, я верю в него, — снова повторил он.       И тут ему явственно послышался перебор струн сямисэна. Повернув голову, Когоро увидел неясную фигуру умершего друга — Такацуги Синсаку, которому так и не довелось сегодня увидеть торжество долгие годы собираемой и тренируемой им армии. Призрак Такацуги посмотрел на поле и светло улыбнулся, будто одобряя товарища. Затем видение пропало в сумерках, но в воздухе ещё долго дрожала светлая мелодия.       «Живи, Кеншин. У тебя ещё есть шанс начать всё заново. Я верю... Верю в то, что и у меня есть ещё шанс простить самого себя, зная, что ты снова стал прежним. Удачи тебе, Руроуни».