Белое полотно

      Запястья ноют. Спина затекает от жёсткой постели. Перед глазами стоит картина дождливого утра, когда жизнь четырнадцатилетней девочки изменилась, разделившись на «до» и «после», которое для неё так и не наступило.       Жизнь не задалась с первых минут рождения и продолжалась уже двадцать восемь лет, но навряд ли та четырнадцатилетняя девочка скажет, что ей в два раза больше.       Мать избивала с детства, но навряд ли та четырнадцатилетняя девочка в свои двадцать восемь признает, что её мать уже давно мертва.       Отец часто защищал свою дочь, но навряд ли та четырнадцатилетняя девочка в свои двадцать восемь поверит, что он даже знать её не хочет.       Потому что дальше четырнадцати лет — белое полотно.       Запястья ноют. Спина затекает от жёсткой постели. Перед глазами холодный потолок из грубого камня, как и всё, сделанное тут. Девочка искренне не понимает, что она делает тут, и почему нет рядом отца. Она медленно переворачивается на бок и замечает огромное окно — во всю стену — с решетками. Или это вовсе не окно? Вид не самый лучший: другое такое же окно, где не видно даже очертания человеческого тела. Но девочка знает, что она тут не одна. Она просто не может быть тут одна. Кто вообще оставляет тут ребёнка? Это место слишком пугает своей тишиной. Тут не хочется находиться. Хочется сбежать. Девочка переворачивается на другой бок и смотрит в холодную каменную укладку. Не хочется даже прикасаться к стене, будто она живая и может причинить боль. Хочется выть. Определённо хочется выть.       Выть от непонимания, что она тут забыла. Почему её уложили на грязный и проссаный матрас? Почему рядом нет папы? И за что она тут? Вопросы возникают в голове, как мухи при виде мяса, а ответов на них не удается найти. В голове нет ничего разумного. В голове нет ничего. Белое полотно. Хочется хоть что-то вспомнить, но перед глазами возникает только лицо отца. Он улыбается так, что хочется самой улыбнуться. Она улыбается, и только потом по сердцу скользит нож. На белом полотне появляется пятнышко. Он больше не улыбается. Никогда. Пятно разрастается. Он уехал и забыл. Пятно резко исчезает. Отец снова улыбается той солнечной улыбкой, которую любит и четырнадцатилетняя девочка, и двадцативосьмилетняя, если бы, конечно, она существовала.       Папа приезжает после ночной смены. Мама до сих пор не встала, и поэтому девочка проспала. Она дёргает ручку в комнату и понимает, что дверь закрыта на замок, но не придаёт этому никакого значения: мало ли причин на это? Да, чёртовски мало, но девочка поймёт это только потом. Отец не спешит зайти в комнату, моет руки и накладывает еду своей дочери, попутно ругая жену за то, что она не может даже встать и накормить их дочь. Отец совсем не жалеет каши и накладывает так много, что она чуть ли не переливается за края. Дочка благодарит и принимается поедать в ускоренном темпе, для того чтобы успеть на первый урок. — Джувия, не спеши, горячо. — ласково произносит отец, накладывая и себе. Девочка подмечает, что так её имя может произносить только один он. — Спасибо, папа. — на миг отрывается от тарелки и улыбается отцу. Разбитые губы дают о себе знать и болят от улыбки. Девочка морщиться, но всё быстро проходит. От глаз отца это не скрывается. — Больно? «Невыносимо» — хочется сказать, но она лишь молчит и отрицательно качает головой. — Джувия, а давай, пока у тебя разбита губа, улыбаться буду только я? Моей улыбки хватит на двоих. — он улыбается, словно доказывает свои слова. Девочка хочет улыбнуться, но придерживается слов отца и сдержанно кивает, вызывая улыбку ещё больше. — Тебя подвезти? На улице дождь. — Нет, спасибо, я успеваю на автобус. — встаёт девочка, успевшая съесть всю кашу. — Спасибо, папа! — она крепко его обнимает, словно в последний раз, хватает рюкзак с соседнего стула и выбегает под дождь.       Джувия открывает глаза, а перед ней всё те же камни. Она вздрагивает, как вздрагивает всякий раз, думая о маме. Ей стыдно признавать, но свою маму она любит меньше, чем папу. Мама редко возникает перед её глазами, а улыбку матери Джувия, кажется, никогда и не видела. Зато навсегда — в свои вечные четырнадцать — она запомнила голубые, как ангельское небо, глаза матери, говорящие, что она не сделает чего-то плохого. Следом за глазами возникает болезненно худая рука, звонко бьющая по всему, что только попадется. Мама любит бить дочь без причины, но чаще всего она делает это из-за главной ошибки. Из-за своей ошибки. Джувию никогда и никто не хотел, но делать аборт было страшно. Мама побоялась, а теперь вымещает злость на себя на дочери. Джувии для неё не существует. Существует только она сама — Джувия, как назло, была точной копией своей матери. Всё прощает и винит только себя и четырнадцатилетняя девочка, и двадцативосьмилетняя, если бы, конечно, она существовала. — Мама! Я прошу! — вырывается визг, который режет по ушам. А следом звонкая затрещина, оставляющая огромный след на слишком маленькой щеке. — Мама! — Заткнись, сука! — сука совсем не дочь. Она сама. Самая настоящая сука.       Следом раздаётся ещё звонкие удары. Девочка падает на пол, а мать даже не думает прекращать. Она всё бьёт и бьёт свою дочь, совершенно забыв о том, что она — живой человек. Ей плевать. Она не человека, она ошибка. А ошибки нужно удалять. Рука, словно ожила, и бьёт по всем местам: по животу, по ногам, по лицу, по рукам. Из губы после очередного удара капает кровь. На теле появляются всё новые и новые синяки, а в голове желание всё забыть. Но чёрта с два. Девочка будет всё помнить в красках, переживать эту боль снова и снова, и, кажется, мать об этом знает, поэтому старается изо всех сил. Дыхание спирает, а из глаз льются слёзы. Больше не хочется сдерживаться. Больше не хочется ничего. Девочка смотрит в эти небесно-голубые глаза и читает в них только отвращение, только гнев за то, что она — это она. — Ну как тебе? Будешь ещё так поступать? Больно? — рычит мать, хотя уже даже забыла причину избиения дочери. «Невыносимо» — хочется сказать, но она лишь молчит и положительно качает головой. — Не попадайся мне на глаза, сука! — бросает напоследок мать и скрывается в своей комнате. Джувия молча садится и дрожит вся от малейшего шороха. Всё тело болит, разрывается на части. Она зажимает рот рукой, сдерживая крик. Мама не должна слышать. Мама должна забыть о её существовании.       Джувия садится на кровати и смотрит на единственный источник света — лампу в коридоре. Вмиг мама исчезает, как и папа. Перед ней лишь коридор с мигающей лампочкой и тихими шагами вдали. Сердце бешено стучит. В каждую секунду Джувия ожидает увидеть своего отца или хотя бы мать. Они обязательно ей объяснят, что она тут забыла. Они вытащат её оттуда. Они скажут ей проснуться. Но вместо них по коридору идёт высокий брюнет в полицейской форме. Джувия долго не думает и бросается к решётке, чем пугает мужчину. В слабом свете она замечает, что он похож на её отца. Мужчина отшатывается от неё и сурово смотрит — первое несходство. — Где я? Почему я тут? — еле дыша, спрашивает Джувия, надеясь, что он даст ей ответ. Мужчина начинает хрипло смеяться и смотрит на девочку, как на умалишённую. — Ты в тюрьме. Ты убила человека, — он говорит это так, будто это обыденное дело. Но для него это так и есть. Джувия оседает на пол и смотрит на холодный бетон.       Четырнадцатилетняя девочка не может быть убийцей. А двадцативосьмилетняя, если бы, конечно, она существовала?