Львиными тропами

      Буря — обычная, сухая — бушевала над стойбищем третьи сутки. Тшуми сотрясался, но и не думал улетать: тот, кто его устанавливал, не поленился забить удерживающие шкурное полотно колышки в землю покрепче. Самым обыкновеннейшим способом — просто сильно постучав подобранным тут же, на месте, булыжником.       У кого-то из соседей нудно хлопал отвязавшийся дымовой клапан: хмынк… хмынк… хмынк…       Ветер. Всего лишь ветер. Беспрерывным потоком спускался он с отрогов недалекого горного кряжа, напитанный ледяной стынью, взвивал и крутил кучи пыли вперемешку с ошметками прошлогодних трав. Он рвал и пытался утащить за собой вставшие на пути хрупкие, ненадежные с виду жилища, а те упорно сопротивлялись: умели кочевники правильно закреплять тшуми, факт.       Увы, кое в чем и их накопленный тысячелетиями зимовок на равнинах опыт оказался бессилен: песок висел в напитанном дымом горящих кизяков воздухе, скрипел на зубах, оседал повсюду и забивался в складки одежды — мелкий, колючий, раздражающий глаза и кожу, вездесущий. От него так и не изобрели спасения, и потому молча терпели, почесываясь, лишь изредка поругивая надоедучего гада нехорошим словцом.       Отдыхающие на смятом одеяле у затухающего очага двое тоже страдали от песка, не являлись людьми и вели род не от обезьян. Львы были их далекими предками.       Девушка и юноша. Стройные, гибкие, покрытые коротким густым шелковистым мехом, одетые в длинные льняные, вышитые по вороту рубашки и замшевые штаны с бахромой. Округлые, подвижные ушки подергивались, ловя доносящиеся извне звуки. Большие раскосые кошачьи золотые очи мерцали загадочной зеленью в темноте на кошачьих лицах. Поблескивали белоснежные, остренькие клычки.       Прекрасные существа, сильные и гордые, они были однопомётниками, но юный львинен, обладатель роскошной гривы, появился на свет аж на десять минут раньше сестренки. Потому и командовал, на правах старшего, а сейчас тихим, мурчащим шепотком втирал нечто, нервно подергивая увенчанным коричневой кисточкой хвостом.       Девушка слушала, распластавшись на животе, подперев кулачком острый, пушистый подбородочек. Истинная женщина и к тому же кошка, она лишь кивала и щурилась на брата. Слегка улыбалась, поцарапывала когтиком высокую точеную скулу — чтобы позже, разумеется, сделать по-своему.       «Зачем понапрасну спорить, тратить нервы? — словно бы говорили ее топорщащиеся усы. — Все равно эти мужчины ничего не понимают!»       Юношу звали Найром, девушку — Мэйрой.       Они, дети шаманки, обитали в собственном небольшом тшуми отдельно от остальных соплеменников и любили друг друга, как и положено брату и сестре. Крепко, до тумаков и выдранных клочков шерсти и пуха. До честно напополам разделённого в голодуху огрызка черствой просяной лепешки. До последней капли пролитой за родную жизнь крови.       — …и он заявляет: спорим — попаду ему стрелой в глаз, прямо отсюда и попаду…       Львиня шевельнулась.       — На что поспорили? — негромко фыркнув себе под носик, спросила она, явно заинтересованная.       — На «кукареку».       Желтая красавица засверкала зубастой улыбочкой. Хищница, предвкушала продолжение.       — Ну! — вякнула она. — А дальше?       — Дальше-то?.. — львинен почесал шею, потрепал заплетенную косичками гриву — потянул слегка время, наслаждаясь нетерпением сестренки… — Он промахнулся, Мэйра-ум!       Мэйра подпрыгнула было, но вспомнила об утраченном на миг достоинстве и сдержала порыв. Плавно перетекла в сидячее положение. Подложила в очаг несколько сухих коровьих лепешек. Музыкально мурлыкнула.       — Ах… — сказала, — какая прелесть… — И ее точеная мордочка отразила подлинный восторг.       А потом нежные, плюшевые девичьи ушки вдруг приподнялись торчком.       — Рэй идет, — заявила львиня уверенно, — чего-то вкусное несёт. Копченый окорок, небось… — и облизнулась, втягивая воздух изящными ноздрями.       Слух и нюх у юной кошки были лучше, чем у брата.       Вскоре и Найр сумел разобрать приближающиеся шаги и весьма притягательный аромат.       — Впусти петушка, — попросил он, суживая веки.       Найру не пришлось повторять дважды: любительница пожрать на халяву, сестренка буквально взлетела на ноги, звякнула шаманским ожерельем на шее и бесшумно метнулась ко входу светлой молнией. Распустила удерживающие полог завязки и отступила в сторону, пропуская гостя.       Ввалившийся с мороза юноша просиял лучезарной улыбкой. Скинув с головы капюшон обшитой лисьим мехом выворотки, встряхнул завязанными в высокий хвост русыми, с пробивающейся искрой меди, густыми, вьющимися на концах волосами. Он оказался совсем на чуток ниже замершей столбиком Мэйры и едва по подбородок Найру — великолепный крупный, широкоплечий экземпляр человечьей породы, истинный охотник и воин. Яркие, большие болотно-зеленые глаза в пышных длинных темных ресницах широко распахнулись навстречу поднимающемуся с одеяла львинену.       — Обо мне сплетничали, — уверенно заявил пришелец, роняя на пол остро пахнущий дымом увесистый сверток ткани и уверенно облапывая Найра, высоченного зверюгу и верного товарища, вокруг талии.       Человек и львинен здоровались весьма бурно, жали друг друга в мощных мужских объятиях до хруста в ребрах.       …Тот самый горе-лучник Хорэй, или, попросту, Рэй, проспоривший неудачным выстрелом «кукареку» на бочке посреди стойбища, красавец и гордец, победитель множества поединков и состязаний. Семнадцатилетний и неженатый, на два года младше Найра. Мечта доброй половины женщин и девушек окрестных племен.       Представить его потешающим публику, хлопающим руками на вроде крыльев и вопящим токующим зорю петухом получалось с трудом. А уж просто посмотреть на подобное чудо… Все соплеменники сбегутся, от мала до беззубых старцев, без сомнения! И придется Рэю переламывать себя — и влезать, и кукарекать. Слово чести дал, при многочисленных свидетелях. Ох…       …Найр решил, что его помацали достаточно, и отстранился. Засуетился, сгребая в охапку ненужную Рэю в тепле жилища выворотку, поманил гостя к очагу и буркнул севшим, прозвучавшим непривычно глухо голосом:       — Не топчись на пороге-то…       Рей принял приглашение с готовностью и присел на одеяло, одернул длинный подол рубахи.       …Мэйре показалось? И вообще, чего ради брательник мечется вспугнутой блохой? Это ж Рэй. Росли вместе…       Размышления девушки прервал сам гость, развернувший копченое мясо и успевший отмахать от него пару приличных ломтей. Нож у юноши был незнакомый, с простенькой, но добротной, обмотанной сыромятным ремешком рукояткой. Острейший блескучий клинок порхал невесомым мотыльком.       — Ешьте, — велел человек, протягивая угощение с ладоней, — свежее, сам коптил.       Мэйра шустро уцепила свою порцию и вонзила в нее зубки, оттяпав махом здоровенный, сочный кус.       — Ножик откуда? — спросила девушка с набитым ртом.       Рэй помахал в воздухе стальной игрушкой. — Нашел, — ответил он, жуя. — На земле валялся у реки. Где водопой.       Мэйра взяла в руки заинтересовавший ее предмет и долго крутила туда-сюда, водя кончиками пальцев по лезвию. Ощупала, поскребла когтиком темнеющее у эфеса клеймо-подковку. Оценила баланс. Понюхала даже. Озадачилась.       — Странно, — взрыкнула, — я у наших такой бы заметила! Найр взъерошился, и юные шаманы переглянулись, а Рей равнодушно пожал плечами.       — И что? — фыркнул он, вскидывая брови.       Мэйра зашипела, злясь на проявляемую другом глупость.       — А то. Чужой поблизости болтается, — объяснил Найр вместо сестры, — или чужие. Могут быть опасны.       Мэйра коротко вздохнула и отложила недоеденную оленину. Похоже, у девушки пропал аппетит.       — Подъем, ребята! — приказала хищница. — Ужин в тесном кругу отменяется.       Она повернулась к замершим в готовности парням — гибкая и прекрасная, воинственно вскинула сжатый кулак.       — Найр, — приказала сквозь клыки, ни на миг не сомневаясь в принятом решении, — тащи раковину, гуди общий сбор. Тревога!