Львиными тропами

      Поиски чужаков продолжались до сумерек и ничего не дали — промерзшая земля не сохранила никаких следов. Разделившаяся на два отряда молодёжь напрасно измоталась, обследуя прибрежные заросли. Когда сгустилась темнота, юноши и девушки, окоченевшие, злые и проголодавшиеся, исцарапавшиеся о колючки кустов, стали группками подтягиваться обратно в стойбище.       Вскоре вернулись почти все, лишь Рэй, как обычно убредший в одиночку, пока где-то шарахался, но за него не обеспокоились — парень был слишком хорошим воином, сумеет сам о себе позаботиться. Однако, время ползло, уже улеглась в животах свежесваренная похлебка, а Рэй не шел, и не шел…       Красавец объявился незадолго до полуночи. Расхристанный, без шапки, трясущийся, синий, в непонятной куцей вязаной безрукавочке поверх рваной рубахи, он ввалился в общинный тшуми, волоча в охапке нечто, закутанное в собственную выворотку и не подающее признаков жизни: из мехового свертка торчали лишь небольшие ступни в замшевых стоптанных сапожочках и темная макушка — даже не разберешь, человек ли. Опустил ношу у очага. Поманил жестом испугавшихся неизвестности девушек. Проговорил хрипло, сведенным спазмом горлом:       — Помогите ему.       А сам уже вскочил на ноги, явно собираясь в обратный путь. Обратился к толпящимся вокруг друзьям-охотникам:       — Там еще человек и львинен. Их надо нести. Кто со мной?       Кроме Найра, вызвалось трое гривастых — Эши, Шершень и Миррик, и старший брат Рэя, рыжекудрый Миха. Парни натянули едва успевшие просохнуть куртки, похватали факелы и устремились вслед за Реем.       Идти пришлось довольно долго. Вдоволь напетлявшись по звериным тропкам, охотники спустились к реке и перебрались по льду на другой берег.       — Здесь, — сказал Рей-проводник, протягивая факел вперед. И охотники увидели. Впрочем, они все прекрасно знали это место — выемку, прорытую много лет назад в обрыве половодьем, прятали в ней свои лодки-долбленки…       …Львинен и человеческий юноша, совсем мальчишка, лежали, крепко прижавшись друг к другу, скорчившиеся, неподвижные, под жалким тонким шерстяным одеялком, одним на двоих, переплетясь телами. Худенькое личико подростка, обрамленное свалявшимися светлыми локонами, было словно застывшая маска, бледно-синие, обметанные кровавыми корочками губы касались губ гривастого, на опущенных длинных, золотых ресницах мерцали кристаллики льда. Львинен, очень темный, почти черный, грязногривый, сжимавший в ладонях тоненькие пальчики умершего, еще дышал.       Понадобилось усилие двоих крепких парней, чтобы расплести объятия живого и замерзшего. Охотники-кошары укутали незнакомого соплеменника в меховые плащи, устроили на тут же сооруженные из наскоро срубленных жердин носилки и повлекли в стойбище. Белокурого подростка решили пока оставить, спрятали его, коченеющего, в той самой долбленке, где бедняжка нашел конец — вернутся и похоронят позже.       Мэйра и ее подруга Лиша раздели спасенных чужаков догола и, немало не смущаясь мужской наготы, тщательно растерли обоих мазью из нутряного барсучьего сала, намешанной на травах. Потом девушки завернули несчастных, продолжающих пребывать без сознания, потеплее и уложили поближе к очагу. Человеческий юноша, на вид лет шестнадцати, был не только сильно поморожен — худ почти до истощения, его смуглую кожу украшали свежие рубцы, оставленные хлыстом или плетью, тонкие запястья хранили следы оков. Львинен, крупный, худющий, мосластый красавец, тоже с исхлестанной шкурой, производил менее удручающее впечатление.       — Что скажешь, сестренка? — спросил Найр, присаживаясь к устало прикрывшей глаза шаманке с чашкой хмельного перебродившего ягодного сока в руках.       Львиня благодарно приняла подношение в ладошки, отхлебнула несколько глотков, слегка просветлела мордашечкой и ответила, тихо и печально:       — Выживут. Подросток, наверно, потеряет несколько пальцев на ногах…       Найр понятливо кивнул.       — А откуда они, как думаешь? — продолжил мучимый любопытством парень.       Лекарка допила брагу и отставила опустевшую посудинку на пол.       — Из невольничьего каравана, — ответила она уверенно, — сбежали, скорее всего, воспользовавшись бурей. Отважное дурачье, предпочли гибель рабству…       Найр некоторое время раздумывал над оброненными сестрой словами и вынужденно признал: права сестра — выжить в степи зимой без огня, оружия и теплой одежды невозможно. Не занеси охотящегося на белок Рэя к водопою и не заметь тот оброненного ножика — нашли бы чудилок только по весне, как река вскроется, точнее, их обглоданные зверьем скелеты.       — Везунчики, — резюмировал юноша, поднимаясь. Он тоже резко захотел выпить.       Мейра развздыхалась с новой силой. Добрая сердцем шаманка уже знала, Рей просветил — третий мальчишка не дождался спасителей. Оборвалась юная жизнь, едва успев начаться.       Остаток ночи брат и сестра провели, карауля не желающих приходить в себя чужаков, отхлебывая по очереди браги из меха и, изрядно набравшись, в конце концов прилегли и вырубились пьяным сном.       Разбудили Мэйру голоса. Который погромче, был знаком шаманке с детства — хрипловатый, мягкий и бархатный, он принадлежал, несомненно, рыжему Михе, зато второй, напрочь простуженный и сиплый, выговаривающий слова со странным, певучим акцентом… Этот больной, юный голос львиня определенно слышала впервые!       Девушка, удивившись, откинула в сторонку одеяло и рывком села, разлепила опухшие со сна веки. Похмельная голова немедленно отозвалась вспышкой боли, по расширенным зрачкам ударило светом, заставляя зажмуриться.       А простуженный незнакомец, между тем, продолжал, напирая, возмущенно:       — …повторяю в тридцать седьмой раз: эти ягоды слишком кислые! Лучше убери половину и досыпь сушеной малины!       А ведь мальчишка был прав! Ну кто пихает в морс столько клюквы, да еще и без мёда?!       Любопытство заставило шаманку осторожно приоткрыть глаза.       Прямо перед девушкой у весело потрескивающего очага колдовали на корточках Миха и вчерашний найденыш, человеческий парнишечка-шатенчик. Охотник и беглый раб чего-то сыпали в установленный над огнем котелок и ругались, жестикулируя.       Мальчонка выглядел вполне ожившим. Его худенькая миловидная мордашка оказалась умыта, густые, тщательно расчесанные сальные волосы стягивал на затылке в хвостик обрывок веревочки. Одетый, словно в платьишко, в длинную широкую, застиранную рубаху рыжего, болтающуюся на тощеньком тельце мешком, с обмотанными тряпьем ступнями, красотуль мешал варево палочкой, смешно торча в стороны острыми коленками, и буквально источал боевой задор. Эх, Миха-Миха, а штаны гостю найти было слабо, не девчонка же он голоногим разгуливать, позориться, вполне из себя взрослый паренек, почти юноша!       А потом шатенчик вдруг вскинул голову и в упор посмотрел на Мэйру, глаза в глаза. И светло, открыто улыбнулся.       — Привет, шаманка, — просипел своим простуженным, срывающимся в кашель горлом. — А мы тут питье варим. Хочешь?       Мейра невольно расплылась в ответном оскальчике. Чужак ей понравился — сразу и безоговорочно.       И — да, от ягодного морсика она бы не отказалась. Сушняк, знаете ли…       Кстати, а куда делся второй парень, гривастый? Тоже оклемался и успел куда-то убечь? Шустро. Все бы больные так быстро поправлялись.