House of memories

Когда-то у Клинта Бартона был дом, в котором жила любовь. Дом на отшибе, в глуши, где на всю округу было не сыскать ни единой живой души, кроме его семьи. То, что с ноткой пафоса называют «домашний очаг». Клинт знал — Лора и дети всегда ждут его там. Всегда поймут, примут, отогреют сердце после самой тяжкой миссии. Тем не менее, Бартон всегда любил шум и движение больших городов. Поэтому когда лучнику потребовалось после побега из тюрьмы лечь на дно, он ни секунды не сомневался, что сможет затеряться на необходимое время в любой мировой столице. И из всех возможных городов Клинт выбирает Москву. Неугомонный муравейник, бессонный многоязыкий Вавилон. Даже в Нью-Йорке он не чувствовал себя таким крохотным и незаметным. Он продаёт машину, обе своих квартиры, в Нью-Йорке и Вашингтоне, обналичивает все свои счета и покупает Лоре и детям дом в пригороде Лондона. Клинт обещает, что обязательно вернётся, но, целуя Лору в последний раз, мысленно прощается с ней навсегда. Теперь может случиться всё что угодно — и лучше с ним, чем с его близкими. Он отдаёт один комплект ключей от фермы Наташе, на всякий случай, и прощается с ней. И Клинтон Фрэнсис Бартон загадочно исчезает. *** С сентября Бартон мерит шагами слякотные московские улицы. Он бреется раз в неделю, мало спит, носит мятые рубашки и смешные молодёжные шмотки, как будто ему вовсе не сорок. Он живёт в безликой съёмной квартирке, не имея ни одной лишней вещи. Он мог бы пойти работать в тир, но вместо этого устроился барменом в ночной клуб, где его тяжёлый акцент сочли стильным. Впрочем, его всё равно не слышно за оглушительной музыкой. В обложке его поддельного паспорта — фотография Лоры с детьми. И Москва — ещё больше и ещё теснее, чем когда Клинту приходилось бывать здесь с Нат. Величественный и старый город сжимает Бартона в объятиях своих путаных улицах, заставляет теряться, и в конце концов Клинт вспоминает прочитанную где-то историю. О том, как человек играл в игру: вставал на углу людной улицы так, чтобы его не задели, представлял, что его не существует, и закрывал на пару минут глаза. А потом открывал и видел — люди вокруг всё так же идут, не замечают его, машины едут, ничего не изменилось. А он растворился. Клинт останавливается на перекрестии Мясницкой и какого-то переулка по дороге на работу. Поправляет надвинутый серый капюшон, чтобы капли мелкого противного дождя не мешали. Закрывает глаза. Мир вокруг превращается в отзвук дождя, барабанящего по пластиковой крышке стакана с кофе. Ни тёмной ненастной улицы с нависшими над головой старыми домами, ни суетливых людей. Клинт открывает глаза. Касается губами мокрой и холодной крышечки кофейного стакана. «И меня самого тоже нет». За фиолетовой дымкой запотевших очков ничего не меняется. А его, Клинтона Фрэнсиса Бартона, не существует. Этого он и добивался. Только почему тогда так пусто в груди? *** Сложилось так, что Клинт повидал немало нулевых километров — в разных странах, на разных континентах. Нат говорила ему, что это — точка отсчёта всех дорог, новое начало. Бартон всякий раз смотрел на символический знак в разных городах, кивал, но до этого момента никакой особенной силы в этом месте не чувствовал. Новый Год Клинт встречает на нулевом километре Москвы, слушая бой курантов под мокрым снегом, и пьёт кислое дешёвое шампанское из пластикового стаканчика, который сунула ему в руки какая-то весёлая и жизнерадостная компания подвыпившей молодёжи. Он смотрит в небо на рвущиеся цветные салюты, морщась от колких пузырьков, впервые за бесконечно долгое время затягивается сигаретой. Зимние праздники он много лет проводил дома. Изворачивался, что бы ни случилось. Когда Бартон позвонил Лоре на Рождество, впервые с начала осени, она ответила необычайно коротко и весело. Даже не позвала детей. Фейерверки гремят над Красной площадью под перезвон курантов и взволнованный хоровой отсчёт. Наташа говорила ему, что в Новый Год в России загадывают любые, даже самые несбыточные желания. И всё сбудется, если успеть сильно захотеть, пока часы бьют полночь, пока ты находишься в безвременье. И Клинт загадывает своё желание — вернуться домой. Вернуться туда, где он существует. Быть с теми, с кем он существует. Шампанское обжигает горло пополам с сигаретным дымом до слёз. Бартон вдруг чувствует себя в безвременье, в начале отсчёта, в невесомости. Ему снова двадцать, и он не великий герой, не многодетный отец, у него нет ответственности ни за что, он не нуждается в поддельной биографии. У него в одной руке дешёвое пойло, в другой — сигарета, а дома в шкафу спрятан лук. Никаких политических игрищ и шпионских штучек. Никаких фальшивых имён. Просто Клинт Бартон. Снова в начале пути. Он смотрит на салюты, жмурится от ярких вспышек и налипающего на ресницы снега и вдруг ясно понимает — если что-то началось, значит, что-то закончилось. *** Новости из Ваканды не значат, кажется, больше ничего. После ночной смены в баре Клинт сонно смотрит в ноутбук, пролистывая новостную ленту на кухне, и едва задерживает взгляд на сообщении о том, что во время попытки переворота на стороне Т’Чаллы был замечен Зимний Солдат. Тогда Клинт, почти не задумываясь, берёт поцарапанный мобильник, набирает Наташе на память — в записной книжке нет ни одного прежнего номера. Она поднимает трубку с незнакомого номера после третьего звонка. Бартон даже не здоровается с ней. — Мне больше не нужен этот дом, — просто и почти без эмоций говорит он. — Лору с детьми я отправил в Англию полгода назад. Спрячь Барнса здесь, на ферме. На худой конец, вы вдвоём сможете отбиться, если вас найдут. — Спасибо, Бартон, — отвечает Наташа, и Клинт, выключив телефон, достаёт и ломает симку. Он вспоминает отданный Наташе комплект ключей от дома. Раньше он принадлежал Лоре, и на нём висел один из двух парных брелоков — какая глупая, казалась бы, мелочь. Два металлических серых медвежонка с паззлом-сердцем в руках, странная прихоть Лоры. Она купила их, когда ферма только-только была отстроена. Незадолго до чёртовой стычки в Берлине она где-то потеряла свой брелок. Так и не нашла, очень расстроилась. Клинт идёт в спальню, открывает ящик прикроватной тумбочки, достаёт из-под вороха таблеток и зарядных устройств ключи от дома, снимает своего медведя и выкидывает его в мусорное ведро под кухонной раковиной. Без пары он ни к чему. *** Время с марта по июль тянется мучительно долго — как бесприютная московская весна. Первого июля Бартона должны признать не пропавшим без вести, а погибшим. Тогда его дети получат страховку, его досье обнулят и перенесут в архив, он уедет в Лондон и сделает новые документы. Будет так странно воссоединиться с семьёй… «Если меня ещё ждут», — думает Клинт. — «Если ещё помнят». Бартон всё чаще смотрит на фотографию Лоры и детей в паспорте. Там ещё с апреля лежит и билет в Лондон в один конец. Не так много, оказывается, в его жизни настоящего. Семья да, пожалуй, ещё Нат. Старый верный друг, никогда не задающий лишний вопросов. Её фотографии у Клинта нет, и он иногда жалеет, что не захватил хоть одну из домашних альбомов. Он скучает по Наташе, и это чувство тем сильнее, что они вряд ли увидятся вновь. Если всё выгорит, Бартон начнёт с чистого листа, останется с семьёй, превратится в воспоминание для всех остальных. Он сделал выбор, когда ушёл после побега, и подтвердил его, когда не схватил лук и не вылетел в Ваканду. Обратной дороги нет. Сидя на кровати в пустой и холодной комнате, слушая майский черёмуховый дождь за окном, Клинт пытается не думать о плохом. Он пытается думать о хорошем, но находит лишь одну безусловную искорку — Наташа теперь с Джеймсом. С тем человеком, которого она любила больше жизни. Бартон надеется, что у них всё хорошо. Что дом, ещё помнящий их с Лорой любовь, свет их очага, смог соединить и эти две несчастные души. *** Самолёт взмывает в ночь над Шереметьево, и Клинт зачарованно смотрит, как большой и страшный город его одиночества вдруг становится маленьким и сияющим. Он вдруг понимает, что будет скучать по России. По языку, который оказался ещё богаче, чем его учила Романофф. По пестроте столичных домов, которые не похожи друг на друга — порой с некоторых точек можно было будто заглянуть во все эпохи разом. По одиночным прогулкам наедине с собой. По шумному ночному клубу и ребятам-коллегам. И по тому необъяснимому щемящему «чувству нулевого километра», испытанному в сердце российской столицы. Почти год жизни Клинта вдруг сжимается в крохотную светящуюся точку далеко внизу, мерцает под крылом новым воспоминанием, и Бартону не спится в самолёте. Его больше нет. Но послезавтра день рождения Купера, и послезавтра всё изменится, всё начнётся сначала и сложится в новую, счастливую историю. Клинт войдёт в дом, где живёт его семья, его сердце, и всё снова будет хорошо. Только теперь уже не украдкой и не урывками. Бартон улыбается своим мыслям, вытаскивает из рюкзака томик Бунина в оригинале и пытается углубиться в чтение. *** Позади остаётся ночь в дешёвом хостеле с треснувшей раковиной и жёсткой кроватью. Клинт сегодня слишком взбудоражен, взволнован, радостен и молод, чтобы озадачиваться поиском нормальной гостиницы. Накануне он купил Куперу спортивный лук, который тот давно хотел, тщательно выбрав самый лучший, и несколько раз просыпался ночью, глядя на два чехла, стоящих у кровати — большой и маленький. С утра Бартону еле хватает терпения схватить вещи, расплатиться за ночёвку, выпить стакан кофе и едва ли не вприпрыжку добежать до такси. Лондон неприветлив — даже в середине июля он укутывается непонятной дождливой дымкой, пронизывает наброшенную толстовку. Пока такси юлит по лондонским улочкам, выбираясь за город, голове у Клинта крутится добрая сотня слов, которые он хочет сказать Лоре по возвращению. Их так много, что к концу долгого путешествия у Клинта остаются всего два слова. «Я дома». Эти слова рвутся у него с языка, когда такси тормозит у ухоженного домика, но что-то заставляет лучника притормозить у кованых ворот. Несмотря на пасмурную погоду, во дворе накрыт стол, из окон играет музыка из мультиков, над беседкой вьются разноцветные воздушные шары, путаются блестящими ленточками, рвутся ввысь. Лора устроила хороший праздник, и от этого Клинт забыто широко улыбается. Такси уезжает, оставив Клинта у ворот. Он долго стоит у решётки, смотрит на замок — и осознаёт, что не знает кода. Остаётся только ждать. И Бартон ждёт. Сидит на корточках перед воротами, задрав подбородок и глядя на воздушные шарики в сером английском небе. — Папа! Совсем детский голосок заставляет его встрепенуться и подняться. Когда Лора уезжала, Натаниэль ещё не разговаривал. Выходит, она учила его этому слову, показывала фото, рассказывала о нём, раз сын узнал… И вдруг тёплая волна встаёт в горле острым ледяным комом. Вот он, его сын. Его маленький Натаниэль Пьетро Бартон, названный в честь двух важнейших в жизни лучника героев, неуклюже бежит с крыльца по траве, по ухоженному зелёному садику. Но не к железной решётке, а куда-то вглубь. И спустя короткий убийственный миг из-за деревьев показывается чужой мужчина с Натаниэлем на руках. Респектабельный, в дорогом костюме, улыбчивый. Он обнимает его, Клинта, сына. И сын Клинта зовёт его папой. Земля уходит из-под ног Бартона. Он отступает на шаг, и будто за шиворот лезет мокрый московский снег, и во рту кислит дымное плохое шампанское, такое колючее, что вот-вот польются слёзы. Он хочет снова оказаться в новогоднюю полночь на нулевом километре. Загадать искреннее. Проорать своё простое желание на всю Красную площадь — так, чтобы проклятое мироздание расслышало. Из окон слышится голос Лоры, но Клинт уже не разбирает слов. Он понимает мгновенно то, с чем не мог примириться раньше, что хотел отрицать. Просто случилось то, что должно было случиться. С его образом жизни, с его бесконечными ранениями и исчезновениями, с этим чёртовым риском… Домашним девочкам нужны другие мужья. Счастливым детям нужны другие отцы. *** Пока чужак не скрывается в доме с Натаниэлем, Клинт стоит у ворот, сливаясь с забором, невидимый через решётку, и, лишь когда хлопает дверь, делает несколько шатких шагов прочь. Ворота скрипят за его спиной, и Бартон оборачивается, надеясь услышать, что он что-то не так понял, но видит там Купера. Именинник серьёзен и долго молчит. Смотрит на Клинта. — Давай я скажу маме, что ты не пропал и не погиб, — заранее упрямо говорит он. — Она так сказала? — Ещё в ноябре, — обрушивает Купер даже не успевшую воспрянуть надежду. Клинт снова садится на корточки. На проезжей части. Потирает переносицу, удерживая слёзы. Не стоит реветь перед Купером. Не стоит… Купер подходит ближе. Смотрит сверху вниз. Ещё минута слабости — и Клинт рванёт в дом, грохнет кулаком по столу, выгонит этого хмыря в пиджаке, продырявив его дорогие штаны в районе задницы… Но нет. Нельзя разрушать то, что не можешь построить сам. Лора не позволила бы Натаниэлю звать отцом того, кого она…не любит. И Бартон, из самых-самых последних сил улыбаясь, протягивает сыну купленный лук. — С днём рождения, Купер, — говорит он. — Только это будет наш секрет. Меня послали работать, очень далеко и надолго, я специально вырвался. Меня должны считать мёртвым. Так всем лучше и безопаснее. А маме скажешь, что это курьер привёз от тёти Нат. Сына Клинт обнимает коротко, истошно — и, развернувшись, уходит пешком от дома, который его не дождался. *** Клинт приходит в себя в больнице, полный понятных и отрезвляющих ощущений. Под рёбрами слева — ножевая боль, во рту — горький привкус перегара, знакомо сдавливает дыхание повязка. Память медленно собирает паззл: вот он отвозит вещи в камеру хранения в аэропорт, вот кочует из бара в бар, набираясь и всё никак не пьянея, вот в четыре утра шатается после закрытия очередного из них в каком-то лондонском спальном районе, прекрасной декорации для истории о современном Джеке Потрошителе. Дальше — какой-то яростный провал, мощная вспышка гнева. Потом растрёпанная девчонка сорванным голосом шепчет ему, что он герой, трясущимися руками набирая номер службы спасения. «Никакой я не герой», — говорил он ей всё время, пока не приехали врачи. Он отказывался от госпитализации, пока сквозь угар и адреналин не осознал: он не сможет вытащить себя сам, у него здесь нет ни дома, ни квартиры, ни номера с ванной на эту ночь, и Наташа Романофф не на этом проклятом туманном острове, чтобы заштопать его. Бартон цепляется за эту мысль и две недели проводит с ней, глядя в белый больничный потолок. Больше цепляться не за что. *** Третьего августа утром, почти сразу после выписки, Бартон подъезжает к своей старой ферме. Без писем и звонков. Он считает это идиотским решением, но ему просто хочется проверить — существует ли он для кого-то до сих пор. Вычеркнутый из документов, стёртый из собственной семьи. Если кто и не пошлёт его с порога с вопросом «Настоящий ли я?», то это Нат. Подъезжая, Бартон невольно вспоминает Россию. Дорог нет, одни направления — грунт размыло к чёртовой бабушке, и колёса взятой напрокат машины вязнут в грязи, замедляя время. Начинает казаться, что до фермы ехать дольше, чем лететь из Англии. Клинт стоит перед дверью, тянет руку к звонку — и вдруг понимает, что когда-то это был его дом. И он всё ещё может просто и без затей открыть его ключом. И Бартон достаёт из кармана связку с оторванным брелком и поворачивает в замке ключ подрагивающей рукой. В доме удивительно тихо — ни шагов, ни музыки, ни единого шороха. Клинт переступает порог, затаив дыхание. Ему кажется, что здесь никого нет, и всколыхнувшаяся тревога разбивается лишь об отсутствие следов погрома. Должно быть, Джеймс и Наташа куда-то уехали вместе. Сначала Бартон даже не понимает, что изменилось в его прошлом доме. Он бродит по первому этажу, как во сне, когда вдруг замечает первую фотографию — Нат, стоящую в поле в лучах закатного солнца. Совсем другую Нат, счастливую женщину, не хладнокровного суперагента. Потом вторую — за плечом у Джеймса, прищурившегося в камеру где-то на опушке леса. И Клинт идёт по следу этой новой Наташи, от рамочки к рамочке, поднимается по лестнице, вглядываясь в их с Джеймсом застеклённые улыбки. Ему кажется странным, что на всех фотографиях у Барнса грустные глаза. Ему кажется странным, что этот дом принадлежит ему, а воспоминания этого дома — уже нет. Почему-то Бартон чувствует себя вором, толкая дверь собственной спальни. Он и сам не знает, зачем делает это — верно, из душевного мазохизма. Всё, чего ему хочется — присесть на край кровати, закрыть глаза и представить, что его нет. Понять, прямо здесь и сейчас, что жизнь продолжает идти своим чередом без него, и искать после встречи с Наташей новый нулевой километр. У неё сейчас должны быть силы направить его. На этих фото она счастлива. Но, когда дверь открывается, Бартон выдыхает почти с удивлением и недоумением. Нат резко садится на постели, сонно поправляя одним движением ровную чёлку — как на фото из архивов «Красной Комнаты». Она вдруг кажется Клинту худенькой и несчастной в безразмерно огромной мужской рубашке. Он вдыхает алкогольный дух, витающий в комнате, решительно делает несколько шагов и всё же садится на край кровати, даже не морщась от боли в боку. — Леди, — начинает он забытым бодрым тоном, не обращая внимания на круглые глаза Романофф, и подцепляет с пола двумя пальцами пустую бутылку из-под виски. — Позвольте инспектору Бартону поинтересоваться, кто продал несовершеннолетней алкоголь. Наташа вместо ответа вдруг бросается ему на шею, крепко обнимает — и рыдает в измятую толстовку. Память раскручивает ретроспективу событий, перелистывает страницы назад, и Бартон закрывает глаза, обнимая девушку. — Я дома, — говорит он Наташе слова, которые больше некому сказать. И вдруг Клинт действительно чувствует — он дома. Его дом и есть их с Нат нулевой километр. *** «Теперь в этом доме живёт любовь», — думает Джеймс, тихо спускаясь по лестнице в первую ночь октября. Он никогда не думал, что навыки профессионального убийцы могут пригодиться для того, чтобы бесшумно заменять фотографии в рамках. Для того, чтобы сделать сюрприз. Жизнь идёт своим чередом, и пусть Наташа думает так и дальше. Она так ничего и не заподозрила — даже когда он не смог сдержаться. Хотя, пожалуй, именно это и помогло ей оборвать последнюю ниточку. А вот Клинт, кажется, что-то понял. Ещё когда он только вернулся, когда встретился с Джеймсом взглядом из-за Наташиного плеча. Потому и взглянул впервые в его объектив, как в прицел, направленный в лоб. Но этот кадр, пожалуй, не для фоторамки. Его Джеймс оставит для себя. На память. Барнс продолжает улыбаться Бартону. Он улыбался ему даже в то утро неделю назад, когда Клинт спустился на кухню без рубашки на рассвете, неловко поприветствовал его и повернулся к Джеймсу исцарапанной спиной. Барнс помнит, как остро дрогнули лопатки лучника, когда он почувствовал между ними взгляд. Почувствовал, как снайпер — знакомую алую точку, нащупывающую его собственное сердце. Но Джеймс тогда сказал Клинту только одно. «Береги её. Пусть она наконец будет счастлива». И почти успокоился, увидев в глазах твёрдое обещание. Когда очередная совместная фотография с Наташей выскальзывает из рамочки и сменяется её же фотографией, но с Клинтом, Джеймс горько улыбается. В подаренных Наташей наушниках тихо-тихо играет злополучная и незабвенная теперь песня. Никто так и не догадался. Никто так и не догадался, что он давным-давно вспомнил всё. Ещё тогда, в Берлине, увидев упрямые светлые глаза своей бывшей ученицы, вздрогнув от пущенного в вакандского короля разряда. Никто не знал, как он собирал из хрупких осколков память о той, которую полюбил и которой искалечил жизнь. Как, собирая эти осколки, догадался — его Наташа все эти годы любила и ждала. Даже тогда, когда он выпустил в неё две пули. Джеймс не должен был вернуться в жизнь Наташи и уничтожить её окончательно. Той рыжей девочке и так досталось из-за него, и, какой бы сильной она ни была, теперь ей требовалась надёжная и постоянная опора. И этой опорой не мог стать убийца с промытыми мозгами, принесший в её жизнь одну лишь боль. Джеймс был рядом, пока мог. Пока другой — настоящий герой, не программируемое оружие — не занял своё место. И он взял от этого лета больше, гораздо больше, чем рассчитывал. Цветные снимки легли на диван россыпью. Джеймс взглянул на стены, с которых теперь улыбались ему сквозь странную мутную пелену, набежавшую на глаза, Клинт и Наташа. Вот этот ворох, это глянцевое лето — теперь только его сокровища, его воспоминания. Он похоронит их между страницами подаренных Наташей красивых ежедневников, давно уже исписанных — в том числе и тем, что она никогда не должна прочитать. И её больше никто не отнимет — он будет помнить. Песня играет в наушниках Барнса тихо, но этого достаточно, чтобы он сам не слышал, что плачет. Those thoughts of Past lovers They'll always haunt me I wish I Could believe You'd never wrong me Then will you Remember Me in the same way As I remember you Baby we built this house On memories Take my picture now Shake it til you see it And when your fantasies Become your legacy Promise me a place… «В этом доме жила моя любовь», — думает Барнс. — «Теперь здесь живут мои воспоминания». Больше никто не отнимет у Джеймса Наташу — нельзя отнять то, что ты отдал сам. А ей будет лучше без него.