Не оборачивайся

Сильные холодные пальцы (лед чужой кожи острыми иглами впился через грубую ткань джинсовки) вцепились со спины в плечо. Вздрогнув от неожиданности, Саске остановился. Левый наушник плавно выскользнул из уха, и ритмичные звуки техно пролились на улицу вместе с мелким моросящим дождем. Чернильная безлунная ночь топила кленовую аллею. Недавно проложенная асфальтовая дорожка блестела, как машинное масло, и вела под уклоном вниз к старому нежилому кварталу. Учиха возвращался домой. Оранжевый теплый свет освещал проезжую часть, но с трудом пробивался сквозь густые ветви массивных деревьев. Изредка по трассе проносились машины, на миг высвечивая фарами контуры теней и взрывая тишину ревом мотора. Безлюдность (мало кто решился высунуть нос на улицу в такую мерзкую погоду) придавала ситуации особую пикантность, делая ее особенно далекой от радужной. Для нападавшего, конечно. Десять лет рукопашного боя оставили Саске багаж навыков, способных уберечь и от ножа, и от биты. И от черепно-мозговой, если что. Главное, не переборщить с самообороной. ~~~ Уверенность жила в Саске. Открывала вместе с ним глаза по утрам. Ходила на утомительные пары, извечно получая высший балл. Принимала знаки внимания от девушек и, порой, от парней. Всегда брала первые места. И год назад родилась из гордыни, когда трещина в левой руке протянулась изломанной линией по лучевой кости и раскрошила локтевую. Саске в ту ночь улыбнулись сразу три звезды несчастья: оба нерва повредило осколками, ранившими еще и нежную оболочку срединной артерии. Бугрилась разорванная ударом кожа, мелкие струйки крови стекали с запястья к белым и некогда сильным пальцам. Они больше не повиновались воле своего хозяина, сводя с ума бессилием. Выла сирена скорой, и его, пристегнутого жесткими ремнями к ввинченной в пол машины койке, резко дергало из стороны в сторону при крутых поворотах. Боли в руке не было, лишь одно сплошное онемение. Бесчувствие. Мутило, и лицо медбрата размывалось от непрошеных слез. Ныли синяки и ушибы, калейдоскопом рассыпанные по телу. Жгло, как от морской воды, глаза. Шайка бандитов постаралась на славу. Четверо ублюдков и один гаечный ключ творят те еще "чудеса". Саске грозила ампутация, и мысль об этом помогла ухнуть измученному сознанию в бездну спасительного бессмыслия. Брат, примчавшийся на первой космической в больницу, проводить операцию запретил. Реанимационный стол уже принял тяжесть тела младшего Учиха, а операционная сестра подготовила необходимый инструментарий, включая хирургическую пилу. Стоя в невыносимо-белом коридоре, Итачи спокойно выслушал врачей и отказал, подписав все необходимые бумаги и выпроводив больничный персонал из палаты. - Вы понимаете, чем это грозит? Сепсис убьет его. Мучительно и больно, - на выходе (убеждающе), глядя прямо в глаза, предупредил доктор. - Цунаде-сан, - мельком глянув на нагрудный бейдж, ответил Итачи. Его голос заставил женщину вздрогнуть и нахмуриться. - До свидания. Дверь медленно закрылась, будто бы умоляя изменить принятое решение. Но вот только другого решения быть не могло. Не для Учиха. В бреду Саске мерещился огромный рыжий лис. Зверь скалил желтые острые зубы, и пушистые хвосты угрожающе метались у него за спиной. - Убью! - рычало чудовище. Его кровожадный оскал обещал долгую смерть. А алые злые глаза не обещали ничего, их до дна зрачка заполнила вязкая холодная ненависть. Саске метался в постели, сминая простыни и периодически сбрасывая подушку на пол. Лихорадка безжалостно глодала его тело. Выныривая из вод одного и того же кошмара, он судорожно дышал и встречался мутным взглядом с Итачи. Брат в ответ сжимал свои холодные влажные пальцы вокруг запястья сломанной руки и беззвучно шевелил губами. В бреду Саске сумел различить лишь: - Исцели... Размеренно пикали приборы, летней мошкарой трещали лампы дневного света. В окне пугливо прятался кусочек блекло-серого неба. Ничего не происходило, пока на третью ночь сон не изменил сценарий. Саске по колено стоял в ледяной ржавой воде. Высокий каменный свод тонул во мраке у него над головой. Неровные стены из бурого камня испещрили потеки сырости. Оглушительно громко капало с потолка. Толстые металлические прутья клетки напротив притягивали взгляд. От них волнами шел поток горячего воздуха. Не согревающего - жгучего. Любопытство двигало ногами, преодолевая сопротивление воды и нывших мышц. Не зная зачем, он брел к месту чужого заточения. - Не иди туда, - попросил мужской голос, разрушая иллюзию одиночества. Саске из упрямства сказанное проигнорировал и двинулся дальше. Звук плеска отражался от стен, усиливаясь эхом. Внутри росло и зрело рвущее душу беспокойство. - Не иди туда, - повторил незнакомец. - Мой сон, что хочу, то и делаю, - буркнул Саске. Клетка манила опасностью и запретом. Препятствия всегда оставались его единственной слабостью. - У тебя много слабостей. Не льсти себе, - насмешливо поддел голос. - Твое безразличие. Твоя уверенность в себе. Твои мысли о семье. Скажешь, не так？ - Ты слишком много болтаешь. - Здесь не с кем поговорить, даттебайо, - по-детски обиженно протянул скрытый собеседник. Порожденная температурой фантазия сбивала с толку, мешала применению хоть какого-либо метода анализа. Известно, что мозг не способен создавать, самостоятельно сформировать образ. Каждое лицо из сна - лишь отголосок памяти. Запечатленный в ее глубине кадр. Воспоминание. Но Учиха не знал, а не не помнил, кого-либо с таким голосом и манерой речи. Ему просто физически было необходимо всмотреться в лицо воображаемого собеседника. - Не оборачивайся, - за секунду до того, как Саске только начал движение, выкрикнул неизвестный. Паника ударила Учиха под дых. Свет померк, как по щелчку, и нечеловеческий злорадный смех вытолкнул в оглушающую реальность. В ней Итачи спал на жестком пластмассовом стуле, неудобно склонив голову к плечу. За окном разгоралась багряная заря. Утром медсестра, пришедшая сменить повязку (гипс накладывать было бессмысленно, смерть должна была наступить раньше, чем сращение костей), закричала. Молодая практикантка изумленно зажимала рот рукой и таращилась на пациента, будто тот неведанное божество. Её голубые подведенные черным карандашом глаза округлились, придавая девушке сходство с долгопятом. Когда она, наконец, немного отошла от шока и даже начала кокетливо поправлять растрепавшуюся чёлку, в палату влетел санитар, внося свою долю безумия и абсурда. - Ино, он тебя домогается?! - проорал шального вида парень и, не разбираясь в деталях, бросился на Саске с кулаками. Потасовки не вышло, не вышло и нормальной драки. От шока Учиха-младший инстинктивно сдвинулся с траектории удара и нанес свой коронный левой в солнечное сплетение. Левой (по идее, теперь бесполезной и обездвиженной) рукой. Нападавший грохнулся на колени, и под его судорожные вдохи Саске мерил ускорившееся время. В палату влетели другие люди. Они мельтешили перед глазами, дергали, трогали исцелившуюся руку, словно святыню или радиоактивных изотоп. Спрашивали, отмахивались от односложных: "Спал. Не шевелил. Ничего не делал." Тащили на повторный рентген. На снимке две целые линии лучевой и локтевой костей смотрелись до абсурдности смешно. И Саске смеялся. Хохотал, как припадочный, ничего не понимая. Истерика подкатывала комом к горлу, перекрывая кислород. Итачи выцепил тогда брата из крепких рук Тензо и отконвоировал в туалет. - Что это было? - чуть успокоившись, спросил Саске. Холодная вода стекала за шиворот, отрезвляя. Помогая всколыхнувшимся чувствам встать на привычные места. Паника отступила, позволяя ощутить, как до экстаза приятно обеими руками упереться в прохладный кафель раковины. Всем телом ощутить вернувшуюся силу. Будто она была не навсегда украдена, а лишь взята взаймы. - Забудь. И больше никогда не спрашивай, - отрезал брат. Саске оставалось только принять это. На его коже не обнаружилось ни новых, ни старых шрамов. Однако Итачи настоял, чтобы перед выпиской Саске наложили гипс. Медперсонал провожал их до самого порога, а молодая медсестра, поднявшая тогда бессмысленную панику, смущаясь, сунула Учиха-младшему рецептурный бланк с номером своего телефона. В университет Саске вернулся лишь через месяц (столько, по идее, должно было занять его восстановление, если бы он действительно в нем нуждался). Проспав, чего с ним до этого не случалось, Саске птицей влетел в аудиторию, где был сразу же схвачен Харуно в крепкие объятия и утащен на галерку. Сакура всю лекцию проплакала у него на плече, шепча, как рада и какой он герой. Учиха лишь удивленно хмурил брови да хмыкал невпопад, слушая, как якобы отпинал бывших обидчиков, отправив тех на больничные койки. Харуно не сказала (или забыла, или не знала, или же захотела утаить), что один из нападавших скончался. Тот самый, нанесший Саске крошащий кости удар. Таренкьяку Сакон - хвастливый самоуверенный псих - ухнул в ад в половину седьмого утра, чёрт знает, по какой причине. Тело нашли в одном из многочисленных токийских притонов, скрюченное предсмертной судорогой. Жуткое. Отвратительное. Заставляющее отступить при первом взгляде. Ко второй половине лекции заявился новенький. Влетел ураганом, умудрившись впечататься в преподавательский стол, звонко расхохотался, тряхнув позолоченными солнечным светом волосами, и устроился в первых рядах, окруженный толпой заинтересованных одногруппников. Сидя наверху и ощущая стальную хватку Сакуры на плече, Учиха все не мог отойти от яркости вошедшего. Чужая красота на миг показалась паранормальной. О новеньком Саске почему-то Итачи говорить не стал. ~~~ Медленно вытащив второй наушник и выключив музыку одним нажатием кнопки, Саске не торопясь убрал гарнитуру в сумку, болтающуюся на плече. Напряженность не отпускала его, и будто бы ей на зло, Учиха специально действовал медленней. Мимо пронеслось очередное одинокое авто, мазнув светом под ногами парня. Высветив его вытянутую черную тень и бесформенный клубок чего-то змеящегося за нею. Миг, и темнота вновь залила все ровным неотличимым цветом. Саске застыл, уставившись в точку, где секунду назад ему привиделась безобразная нечисть. Холод мазнул по полоске кожи на щиколотке, забрался под одежду, волной прошелся по позвоночнику и достиг затылка. Где анестезией впился и заставил кожу занеметь. Тревога внутри выла пожарной сиреной. Разом вспомнился шальной взгляд голубых пристальных глаз. Тревожным набатом, медным колоколом зазвучал в голове хриплый голос Узумаки, догнавшего Учиха после пар. - Пойдешь домой, ни за что не оборачивайся! Странный одногруппник чуть ли не выдохнул такую же, как он сам, странную фразу в чужое лицо и сбежал, оставив Саске в шоке таращиться на стену. Наваждение рассеялось, когда кто-то (или что-то) плотно прижалось к спине. Будто коконом облепило. Учиха дернулся, но не обернулся. - Саске-ку~н, - похабным голосом прошептала Сакура на ухо. Девушка для удобства подбородком уперлась Учиха в выступ седьмого шейного позвонка. А Саске чувствовал, как тонкие пальцы скользят по спине, лаская, и не мог вдохнуть. Сердце колотилось, как бешеное. Харуно не дышала. Ни одного жаркого выдоха, ни одного томного вдоха. Вдруг нечто переместилось, вжалось бедрами в его ноги, а в лопатки уперлась грудь на порядок больше, чем у одногруппницы. Белые женские руки с неженской силой перехватили Учиха поперек груди. - Ты так и не позвонил, - промурлыкала в другое ухо Ино. - Но я не сержусь. Посмотри на меня. Обернись. Просьба вышла угрожающей. Шипящей. Очередная проезжающая мимо машина вновь осветила асфальт под ногами, очертив контур змеи, что зависла над плечом тени Саске. Ее раздвоенный язык тонкой нитью на ветру метался из стороны в сторону. Перед тем, как земля вновь ухнула во тьму, тварь повернула морду, и, если бы у теней были глаза, они бы впились в Учиха тлеющими углями. Когда нечисть заговорила приторно-сладким голосом Сая (сексуальное влечение к которому Саске испытывал меньше, чем к Чоуджи или мертвым котикам, например), он, не выдержав, расхохотался. На него нарвался самый никчемный искуситель в мире. Будто услышав его мысли, чудовище отступило и затихло. А после со всей дури рвануло ремень сумки на себя. Саске успел на лету поймать вещь, но чуть не повернулся, следуя инстинкту бойца. Адреналин, выделившись в кровоток, ускорил пульс, заставляя сердце отбивать сумасшедшую чечётку. - Сынок, - позвал голос. До боли родной и любимый. Даже спустя одиннадцать лет не забытый, не вытравленный из памяти. О матери напоминаниями остались надгробие, пара фото да любимое праздничное кимоно, которое Фугаку так и не смог выбросить. Подростком Саске порой вытаскивал памятную вещь из шкафа и часами просиживал на жестком деревянном полу, разглядывая переливчатый узор на тёмно-вишневой ткани. Порой к нему присоединялся Итачи и тихо рассказывал о матери. Счастливой, грустной, веселой, смеющейся, плачущей - разной. Такой, какой Саске не удалось ее узнать или запомнить в силу возраста. А теперь богомерзкое чудище смеет говорить ее голосом. Ярость затопила разум, и Саске обернулся...