Pipes

Жить в чужой стране — ужасно. Еще ужаснее — чувствовать себя там чужим, одиноким, ненужным. Когда у тебя нет друзей, не с кем поговорить по душам, рассказать все, что тревожит. Нет человека, который бы тебя понял. Он считает, что одиночество — лучшее, что можно было придумать. Ему пятнадцать, у него непослушные вьющиеся каштановые волосы и большие выразительные глаза. И вообще, это отличное состояние — не надо никаких надоедливых друзей, никаких компаний, когда нужно держать марку, нужно следить за нитью разговора, чтобы случайно не оказаться за бортом. Нужно все время быть в напряжении. Во время такого «веселого» времяпровождения со сверстниками он постоянно чувствует неловкость, слышит волны, которые бьются о борт его корабля, грозясь сокрушить, сломать, утопить. Нет, одиночество — лучше. Конечно, легко так думать, пока ты дома, а в соседней комнате мать готовит ужин, а вечно строгий и не особо разговорчивый отец сидит в своем кабинете и что-то, как всегда, считает, хмурясь при каждом новом появлении сына в комнате. Да, конечно, так думать просто. Теперь, конечно, ему не нужно это все — хватает только того факта, что он — ебучий Оксимирон — и это и есть марка, которая обеспечивается только фактом его существования и поведения — все будут смотреть ему в рот вне зависимости от того, какой финт он выкинет — это и есть его, его новый стиль, новая манера жизни и поведения. Так жить — лучше? По новому — не озираясь на других, делая только то, что нравится. Может ли это надоесть? Ведь жить так, как он всегда мечтал — это вот. Уже есть, делай что хочешь. Это то, что хочет каждый человек. Жить, не оглядываясь на большинство поступков, почти без зависимостей. Просто жить и быть. Собой, в первую очередь. Мирон всегда считал себя человеком неглупым и понимал, даже сейчас, в его положении, есть рамки. Но они гораздо уже тех, что были раньше. Так что же не так? Чего еще не хватает? «Одиночество — лучшее, что можно было придумать» — вспоминается ему. Только все разрушается как карточный домик — стоит только потерять. И теперь сидеть одному в холодной, дорого обставленной комнате съемной квартиры в центре Петербурга. Хотя нет, уже не съемной. Черт, ему впервые захотелось чего-то постоянного, своего. Куда можно будет вернуться, пусть это и просто символические стены. Его берет неожиданная злость — он не чувствует этот город родным! Слишком долго его тут не было, слишком холодны стали высокие фасады домов, живописные парки и улицы. Этот холод не проходит. Когда-то он назвал себя скитальцем, но только тогда ему казалось, что у него, все же, есть дом. Теперь нет. Последние крохи былого тепла исчезли, испарились, точно последний февральский снег. Их больше нет, да и не у кого одолжить. Настоящих близких друзей, что тогда, что сейчас — он так и не нажил. Приятели были, но на то они и приятели, чтобы вспоминать о тебе только тогда, когда вы пересекаетесь. У многих из них уже свои семьи; жены, дети. А с иными, кто, в общем-то, не против был бы перешагнуть через ту самую грань близкого друга — с ними и не хотелось этого делать. Может, разучился открывать свою душу хоть кому-то, а может, — не было достойного кандидата. Все они казались каким-то невыносимо примитивными, одинаковыми, повторяющимися в своем таком же примитивном желании выделиться. Они были серыми, как на одно лицо — друзья, враги — он штамповал их пачками, ради развлечения навешивая яркие ярлыки, чтобы хоть как-то их разнообразить их серость и однотипность. «Девы», «хоуми», «бро», «ребзя» — все они мелькали желтым, зеленым, красным, синим, сливаясь в общее мутное, склизкого цвета пятно. Исключений не было. Те, кого он считал интересными людьми, со временем становились такими же скучными и невыносимо простыми, глупыми, недалекими. Ему казалось, что он видит их насквозь, читает как детскую сказку, где крупными буквами написано, кто есть кто — еще и в рисунках наглядно показано. Сначала это утомляло, потом смешило, а после стало невозможным. Какой смысл быть умным в толпе идиотов?! Что это дает?! Осознание своего одиночества — настоящего, а не надуманного — вот что убивало его целыми днями. Квартира не греет, а сам он внезапно чувствует себя таким непоправимо одиноким, что это почти совсем навсегда. Что тогда, что сейчас — одиночество. Только разное оно — вот незадача. И ему почему-то хочется, чтобы одиночество было как тогда. С мамой, ужином и теплой печкой.