Pipes

Что вы знаете о безысходностях? Разорваться на две равные лицемерные части не вариант, но иногда приходится. Не понятно, правда, ради чего. Или наоборот, слишком понятно. А от этого становится только хуже — это ясно. Коля, вообще, кладет хуй на Гену в прямом и переносном смысле. А тот как верная сука — ждет, когда ему кинут кость. Коле настолько похуй на Гену, а может и на себя (но скорее на Гену), что он просто забывает прислать текст. Об этом он естественно даже не предупреждает, и Рикки приходится думать об этом самому — непонятно, правда, зачем. Он суетится и волнуется. Тогда, когда несет вещи в поезд, когда заходит в купе, когда торопливо ест дорожную курицу совсем без аппетита, напряженно думая о чем-то своем. Эта нервозность проглядывает во всем. Никиту это чертовски раздражает, хотя, сказать по правде, совершенно не должно. Он вообще не представляет, как Гена собрался написать и выучить весь текст за одну ночь. А ведь где-то далеко в Москве этот бездарный пидар бухает, а может уже засыпает в объятьях какой-нибудь из вечно крутящихся вокруг него дамочек, совершенно не заботясь о друге, который сейчас нервничает и даже ест меньше обычного. Никита с недоумением смотрит на Гену, дергано кусающего карандаш. Какая-то строчка приходит ему в голову и он торопится ее записать, пока не забыл. Мысль бежит вперед карандаша, и почерк выходит неразборчивым. Поезд дергается и строчка становится похожей на кардиограмму. — Никит, помоги, — ну вот. Теперь он, похоже, неосознанно будет способствовать этому. Потому что так попросил Гена. Он думает, притвориться ли ему мертвым, ну или хотя бы спящим, думает, как на это отреагирует Фарафонов. Он осторожно приподнимает веко и косит глаза его сторону, но тот уже кажется забыл о друге и пишет дальше. Курскееву обидно — самую малость, но так гадко, будто тот его предал. Он думает — а не пошло бы оно все, засыпает почти спокойно под равномерное постукивание колес и поскрипывание карандаша. — Алф, тут хорошо? — Гена трясет его за плечо, не смотря в глаза, а только в свой текст. Притворятся спящим дальше не вариант, но мертвым, наверное, еще можно. Он осторожно открывает глаза, глядя на сосредоточенное лицо товарища, смотрящие не на него — в тетрадь. Карандаш мелькает в его руках, губа закусана. Никита думает, что притворяться мертвым определенно вариант, но почему-то встает, сонно щурясь, и заглядывает через плечо. — Да, хорошо. Алф пахнет мокрыми, такими типичным для поезда, недавно выданным проводницей простынями, и Гена тревожно хмурится и даже ненадолго забывает о тексте. Алфа такой же добрый и мягкий, как всегда, с его бородой, колющей шею и губами, мягко касающимися плеча. — Мне надо писать. Никите хочется сказать, что нахуй Колю, который чхать хотел на всех, а на Фарафонова особенно. Хочется, но колется — ебать какой панч, да? Как раз в стиле Гены. Только вот что-то подсказывает, что эту шутку он не оценит. Он тихо вздыхает и тихо ложится назад, на нижнюю полку. Рикки этого почти не замечает, или просто делает вид — у него впереди целая ночь работы. — Никит, как тебе эта строчка?