Неоконченная симфония

Sotto voce — вполголоса Гермиона вздохнула и в сотый раз перечитала написанное. Статью необходимо было дописать сегодня, но нужные слова в голову никак не шли. Она уже много раз писала что-то для «Gramophone» и других журналов, была на хорошем счету среди музыкальных журналистов, прежде всего потому, что сама была первоклассным музыкантом, и подобные моменты ступора с ней случались очень редко, но, если случались, — пробиться сквозь такой барьер было настоящей мукой. В конце концов она сняла очки и устало потерла виски. Видимо, придется все-таки попросить у редактора день отсрочки. Из колонок тихо звучала музыка — один из ее собственных сборников любимой классики — и Гермиона, закрыв глаза, прислушалась к легким расслабляющим звукам одного из вальсов Штрауса. Когда он закончился, она уже хотела было выключить музыкальный центр, но раздавшиеся следом звуки фортепиано заставили ее руку замереть рядом с пультом. Шея в считанные секунды покрылась мурашками. Дыхание перехватило. О, Гарри… Признаться честно, Гермиона часто переключала треки в плеере, пропуская по возможности все сыгранные им произведения. Удалить его записи насовсем не поднималась рука, но слушать их по-прежнему было слишком тяжело. Не говоря уже о болезненных воспоминаниях, которые никогда не заставляли себя ждать. Что ж… На этот раз случайное воспроизведение сыграло с ней злую шутку. «Элегию» Рахманинова она бы не смогла выключить даже если бы от этого зависела ее жизнь. Парящая над сумрачным аккомпанементом мелодия уже проникала в сердце, вытаскивая целый сонм чувств и эмоций, вытаскивая всё без разбора — и это было страшно. Гермиона слишком многого стыдилась, отказывая себе испытывать то, что, по ее мнению, было неправильно. Но видит бог, как же она устала жить между двух призраков! О Гарри они c Роном не говорили уже очень и очень давно, любые попытки Гермионы растопить лед упирались в глухую стену. Рон Уизли старательно делал вид, что Гарри Поттера больше не существует. Гарри же, погрязший в чувстве вины, считал себя просто не имеющим права делать шаг навстречу первым. И решение этой задачи было не под силу даже Гермионе Грейнджер. Они были самыми близкими для нее людьми на всем белом свете. И было невыносимо смотреть на эту затянувшуюся… глупость. Обида, злость, чувство вины — она все это прекрасно понимала, даже слишком, вот только никому из некогда лучших друзей, она так и не смогла доказать, что в произошедшем не было ничьей вины. И, разумеется, она бы никогда не смогла признаться вслух, что поглотившие их чувства, отравляют и ее существование. Она тоже тяжело переживала смерть Джинни, ей тоже было больно потерять близкую подругу, но жизнь продолжалась… И Гермиона хотела идти по ней дальше, не испытывая за это чувство стыда. Нельзя вечно жить в тени прошлого, иначе настоящее просто утечет сквозь пальцы. Понимал ли это хоть кто-нибудь из них?.. Пожалуй, еще месяц назад Гермиона бы ответила вполне однозначно. Но сейчас… Поглощенная музыкой и собственной душевной бурей, она застыла на стуле, глядя в одну точку, и далеко не сразу поняла, что, когда началась средняя часть «Элегии», более светлая и страстная, ее губы тронула улыбка. Новое чувство было непривычным, но вместе с развитием мелодии, оно раскрывалось в душе все ярче, возвращая ее к последней встрече с Гарри после оперы. Как она удивилась и обрадовалась, впервые за долгое время увидев блеск в его глазах. Как он был воодушевлен, рассказывая про свои странные уроки с Малфоем. С Малфоем! Она ведь глазам своим не поверила, когда увидела их на лестнице театра мило беседующими и смеющимися. Все это казалось невозможным, но, боже, если Малфой заставил Гарри снова почувствовать себя живым человеком, она сама готова поставить ему памятник. Статья, которую она прочитала сегодня, вдохновляла еще больше. Писали как раз о Малфое, который недавно отыграл какой-то неприлично ошеломительный сольный концерт в Вашингтоне. Но дело было в том, что следом он засветился еще и в Хогвартсе, как блестящий солист оркестра. Оркестра, которым управлял Гарри. Статья рассказывала и о нем, припоминая его известных родителей, трагическую гибель невесты и то, что после этих событий он перестал играть на фортепиано, но нашел себя в дирижерской деятельности. Теперь их творческому дуэту с Драко Малфоем прочили огромные перспективы. Конечно, все это могло быть просто обычным преувеличением чересчур ретивых журналистов. Если бы не фото… Фото, где Гарри и Малфой пожимали друг другу руки. Взмокшие и уставшие после выступления, но откровенно удовлетворенные и счастливые. Только на середине вернувшейся скорбной темы Гермиона запоздало поняла, почему посетившее ее чувство так сильно заставило ее трепетать. Это была надежда. Еще робкая и неуверенная, она все же пробивалась сквозь боль и обиду, принося утешение. После многих лет вражды эти двое действительно стали друзьями. Это ли не знак того, что Гарри рано или поздно все-таки сможет оставить прошлое в прошлом?.. Ее мысли прервал едва уловимый звук за спиной, заставивший шею снова покрыться мурашками — на этот раз от мгновенного осознания чужого присутствия. Гермиона резко обернулась, но, увидев в дверном проеме мужа, вздохнула с облегчением. — Прости, я не хотел пугать тебя, — сказал Рон. — Ничего, я просто не слышала, как ты пришел, — ответила она. — Все в порядке? Гермиона задала вопрос по инерции, но уже начала понимать, что это не так. Она с тревогой оглядела бледного как смерть Рона и взгляд ее замер на его руке, которая судорожно сжимала газету. Не надо было спрашивать, чтобы понять, — это была та самая газета, где она прочитала статью о Гарри и Драко. Ох, она вроде специально спрятала ее под журнал. Гермиона не хотела, чтобы Рон ее читал. Как бы она ни обижалась, она все-таки любила его, и последнее, что ей было нужно, это причинить ему новую боль, чтобы он снова замкнулся в себе. Но, с другой стороны, ее охватило и внезапное раздражение. Если он сейчас скажет ей выключить музыку только потому, что это играет Гарри (а Рон не мог не понять, что это играет он), она не представляла, что сделает. — Рон… — буквально взмолилась она. И не смогла продолжить. Она настороженно замерла, наблюдая за ним, совершенно не представляя, чего ожидать. Какой-то бесконечно долгий момент они смотрели друг другу в глаза. Задумчивые и скорбные звуки близившейся к концу «Элегии» лились между ними, крепко связывая их с прошлым, но в то же время вырывая их оттуда с корнем, вместе со всеми терзавшими душу демонами. Музыка наполняла собой каждый сантиметр комнаты, казалась осязаемой до такой степени, что можно было почувствовать — сейчас вместе с ними тут был и призрак Гарри. Гарри, того, который когда-то это играл, и которого, возможно, уже не вернуть назад. Гарри, который когда-то потерял не только Джинни, но и лучшего друга, и фортепиано… Потерял свою жизнь. Рон вдруг покачнулся, тяжело опираясь на косяк, и в тот же миг Гермиона бросилась ему навстречу, подхватывая, обнимая. Судорожное рыдание раздалось над самым ее ухом, потом следующее, и следующее. Какую бы войну Рон Уизли ни вел внутри себя, она наконец-то близилась к завершению. — Мне так жаль, Гермиона, — шептал он. — Так жаль. — Я знаю, дорогой… Знаю, — она гладила его по волосам. Вместе они опустились на пол, Рон в ее объятьях дрожал всем телом. Газета выпала из его ослабевшей руки. Гермиона прижимала его к себе и тоже плакала, вновь окрыленная надеждой. Тяжеленный груз переживаний последних лет на ее плечах с каждым судорожным вздохом становился все легче. Господи, неужели… Неужели?.. В глубине души она всегда верила, что когда-нибудь все будет хорошо. Эта вера была слабым утешением, но сдаться Гермиона себе бы никогда не позволила. И вот… Сначала вера превратилась в надежду. А теперь и в знание. Да, теперь она знала. Все обязательно будет хорошо.