Дух скал

Сосны гудели, покачиваясь, низко, монотонно и убаюкивающе. Ветер выл, метался под низким пологом серых туч, задевая колючие пушистые кроны, бился о каменистые осыпи гор. Он плакал, чувствуя неотвратимое расставание. А скалы безмолвствовали, и в этом молчании было не меньше скорби, чем в надрывном стоне. Погаснет ослепительная, но мимолетная память молний, отпоет и забудет ветер, волны сотрут следы своего господина… А скалы будут помнить тяжелые шаги ушедшего, и не отболит, не уснет зудящая тоска. Они будут помнить и ждать его возвращения всю вечность, отпущенную этому миру. Грубая мозолистая ладонь соскользнула с широкого жесткого ошейника. Огромный коричнево-черный пес с тоскливыми янтарными глазами потянулся было вслед за хозяином, но потом обреченно, почти по-человечески вздохнул и положил голову на передние лапы. — Иногда чтобы защитить большее, нужно оставить что-то малое, как бы дорого оно ни было… Ты поймешь когда-нибудь. «У тебя будет много времени», — прошептали сосны содрогнувшимся от отчаянья скалам. Растворится в синеве неба белая ласточка Анэма, затеряется в степях неуемный конь Астрапа, канет в глубине дельфин Унда, но духу скал не дано забыть, кем сделал его пришедший из бесконечности миров мужчина с мудрыми и печальными серыми глазами. Тот, кто приручил бездумную мощь земли, дал ей облик и имя, сделался хозяином и властелином. — Иначе нельзя, — тихий басовитый голос эхом потерялся между сосен, извиняясь, почти оправдываясь. Прощаясь навсегда. Черный пес с человеческой мукой в глазах вскинул голову к опустевшему небу и завыл, горестно и пронзительно. Вместе с ним плакали Скалы. Дикон вздрогнул и неосознанно втянул голову в плечи, прячась от беспокоящего его плача, и только после этого открыл глаза. Не поднимаясь, беспокойно обшарил глазами комнату и только потом понял, что очнулся от тяжелого сна. Чужого сна. В руке надсадно пульсировала боль, а наложенный шов чесался неимоверно. И очень хотелось пить. Сон, вопреки уверению лекаря, облегчения не принес, напротив, казалось, только усилил начинающуюся лихорадку. Помянув недобрым словом и коновала, и виновника ранения, Дикон с трудом приподнялся с кровати, потратив на немудреное действие почти все силы: на тело навалилась тяжелая, как все надорские горы, слабость. Выдохнув сквозь зубы, он провел ладонью по лицу, словно надеясь прояснить этим гудящую голову, и, растерянно моргнув, воззрился на чуть различимые в темноте пальцы. Щеки были мокрыми, будто он, герцог Окделл, плакал во сне, как какой-то ребенок от кошмара. Порадовавшись, что этого никто не видел, Дикон торопливо отер лицо углом одеяла, откинул полог. И со сдавленным испуганным возгласом упал обратно на подушки. — Монсеньор? — в спальню заглянул обеспокоенный Джереми. — Вам плохо, монсеньор? Свет свечи, которую он держал в руках, рассеял неверные тени, а вместе с ними и напугавший Дикона морок. Переведя дыхание, он повелительно махнул рукой. — Подай воды, будь любезен. Вот только никак не получалось отвести взгляд от угла, в котором минуту назад он ясно видел тоскливо закинувшего голову огромного черного пса.