Дух скал

Розовый свет стекал за горизонт, и море вслед за небом медленно наливалось чернильным фиолетовым цветом. Его спокойствие нарушали только изредка взрезавшие волны кэцхен, играющие вокруг идущих под попутным ветром кораблей. На «Змее» пели свободные от вахты матросы, получившие свою чарку касеры за победу, и бодрый, торжествующий кэналлийский напев подхватывался ветром и терялся в темном небе. На флагмане пробили пятые склянки, когда, не то споря, не то отвечая, завели песню на «Селезне», негромко, торжественно и печально. Слова песни сплетались с шумом разбивающихся о корму волн, так, что их получалось разобрать не сразу, и казалось, будто само море подпевает дриксам. — Такой песней только хоронить, — с легкой насмешкой заметил старпом, прислушавшись к чужому напеву. Привалившийся к фальшборту Ротгер улыбнулся одними губами, глядя, как зажигаются в сумерках огни на чужом корабле. — Не тот у них настрой, чтобы веселиться. — Как бы удачу не обидели, — покачал головой Рубен. — Из такой переделки без потерь вышли, подлеца наказали, пленными их тоже не считают. О чем грустить? Ротгер склонил голову к плечу, вслушиваясь. Усмехнулся: — О неизбежности. Он сам говорил, что судьба не серьезней ветра, однако чужой ветер можно украсть. Что не говори, а отпустить дриксов вице-адмирал Талига просто не мог, тем более с их-то «грузом» и на север. Впрочем, у Ротгера на многие поступки причин было больше, чем одна. Вот и здесь кошка шею скорее свернула бы, чем он сам разобрался, чьих интересов в сделанном больше — Талига или его собственных. Уходить со шканцов не хотелось. В светлой северной ночи море дышало и пело на двух языках, не делая различия между победителями и побежденными. Людям эту разницу забыть так просто не дано, о чем Ротгер временами сожалел безмерно. Рубен негромко окликнул адмирала, и, обернувшись, Ротгер широко улыбнулся с чуть заметной неуверенностью поднявшемуся на шканцы Фельсенбургу. — Я, вероятно, должен вас поблагодарить, вице-адмирал, — начал тот, глядя чуть в сторону, словно не хотел встречаться взглядом с собеседником. — Если бы не ваше вмешательство… — …вы, вероятно, с горем пополам, но ушли бы от «Верной звезды» и сейчас двигались бы на север, а не на юг, — закончил за него Ротгер, с удовольствием наблюдая, как вскинулся бывший лейтенант цур зее. Впрочем, за прошедшее время с самообладанием у Фельсенбурга стало куда лучше: что бы ни хотел он сказать, это осталось непроизнесенным. — Вы не выглядите счастливым, мой дорогой родич кесаря, — заметил Ротгер, поймав его тяжелый взгляд. Фельсенбург поджал губы. — А должен? — Вы, помнится, желали мести. Она свершилась. Того злого азарта и жажды расплаты, что пылали в Фельсенбурге на «Верной звезде», уже не было, перегорело, не оставив, похоже, даже удовлетворения — только усталость и пустоту вместо цели. Впрочем, за него Ротгер не переживал — не из тех он был людей, что способны останавливаться надолго. Но какое новое стремление он себе изберет — вот это было любопытно. Бывший лейтенант цур зее пожал плечами, рассеянно посмотрел на идущие в кильватере корабли. На «Змее» уже почти допели о теплых берегах Марикьяры, о которых тоскуют моряки на северных ветрах, а дриксенцы еще тянули что-то величавое и гордое, да так, что неплохо знавший язык Ротгер не мог разобрать все слова. — Вам знакома эта песня, Руперт? Фельсенбург кивнул, нахмурился едва заметно и, с небольшими паузами, перевел: — Где волны Северного моря набегают на берег, Где на зелёной земле цветут жёлтые цветы, Где чайки пронзительно кричат в шуме бури, Там моя Родина, там мой дом.* Не сдержавшись, Ротгер закинул голову и рассмеялся, не обращая внимания на удивленный взгляд Руппи. Побежденные ли, проигравшие, люди не так уж сильно отличаются друг от друга. Особенно моряки, поющие о родине. Перед дверью капитанской каюты Ротгер мялся непозволительно долго, пытаясь подготовиться к предстоящему разговору — если тот вообще состоится. После казни на «Звезде» Олаф не удостоил его ни то, что словом — даже взглядом, казалось, направленным внутрь себя. Это одновременно и тревожило, и раздражало, и поделать ни с одним из этих чувств Ротгер ничего не мог. Все-таки решившись открыть дверь, он ожидал увидеть все, что угодно, но точно не думал, что уткнется взглядом в спину замершего у окна ледяной скульптурой Кальдмеера. Привалившись плечом к косяку, Ротгер только покачал головой. — Вы совершенно себя не бережете, адмирал. После такого насыщенного дня даже ваш адъютант с ног валится, а вам сам Создатель велел отдыхать. — Я сделал гораздо меньше Руперта, — бесстрастно отозвался Кальдмеер. — И, если вы забыли, я уже не адмирал. — Будем считать, что у меня дурная привычка называть вас так, — усмехнулся Ротгер, закрывая дверь. — Простите мне эту маленькую слабость? Олаф не обернулся, только повел плечами. Видимо, это надлежало почитать за разрешение?.. — Рискну предположить, что вы ждали меня, — Ротгер пытливо изучал чужую спину. — Могу я узнать, зачем? — Я хотел бы знать, кем нам с Рупертом надлежит себя считать. И на каких правах мы будем находиться в вашем доме. Ротгер прищурился. Заметил: — Кажется, этот вопрос мы решили прошлой зимой. — Не важно, что было раньше. Мы говорим о том, что происходит сейчас, вице-адмирал. — Вы не пленник, — вздохнул Ротгер. Покачал головой: — Вам так не понравилось у меня в гостях, что вы желаете покинуть мою компанию? — В данный момент я ничего не могу вам противопоставить. — Не оборачиваясь, Олаф скрестил руки за спиной. — «Селезень» — не боевой корабль, а люди на нем и так слишком многим рискнули ради меня. Учитывая райос на «Астере» и кэцхен в море, сопротивление для нас закончилось бы плачевно. — Я не хотел боя с вами, — заметил Ротгер, оседлал стул и внимательно посмотрел на неестественно прямую спину Кальдмеера. — Прошу, присядьте, тут не перед кем бодриться. — Но и отпускать вы нас не пожелали. — Олаф опустил плечи и наконец-то обернулся. Ротгер усмехнулся, склонил голову к плечу, внимательно, почти жадно вгляделся в его лицо. То, что проведенные на родине месяцы на пользу бывшему адмиралу цур зее не пошли, он заметил, когда только увидел его на палубе чужого флагмана, но сейчас, когда ни азарт абордажа, ни жажда мести не затуманивали взгляда, Ротгер понял, насколько они изменили Олафа. И дело было не в болезненной бледности, не в осунувшемся лице и еще больше исхудавшей фигуре, даже не в осторожных, неуверенных движениях искалеченного явно неделикатным обращением дознавателей тела — в самом взгляде что-то изменилось, словно сломался тот незримый стержень, что помог ему пережить зимний разгром. — У меня есть свои причины, чтобы не отпускать вас, — тихо сказал Ротгер, не отводя глаз. — Они не изменились. — Однако, я уверен, руководствовались в своих действиях вы не ими. — Отчего вы так в этом убеждены? Кальдмеер смотрел бесстрастно и холодно, как не смотрел и после поражения при Хексберг. Даже враг удостоился бы более наполненного чувствами взгляда. — Вице-адмирал, хоть вас и называют Бешеным, но вы далеко не безумец. Несмотря на ваше легкомыслие в словах, в делах, тем более военных, вы всегда были на редкость рациональны. — А если это дело вполне себе личное? — дотошно уточнил Ротгер, любопытно подаваясь вперед и пристально всматриваясь в глаза Кальдмеера. Ни поза, ни выражение лица того не изменились, словно выточенные в камне и застывшие навек. — Я знаю, что дела вице-адмирала Талига всегда идут на пользу его стране. Вернер был каким-никаким, но последним адмиралом Западного флота. Видит Создатель, я всегда считал его недостойным флотского мундира, но умереть он должен был не так. — Я не устаю вам удивляться. После всего, что вы пережили, вы продолжаете оправдывать предателя? — Ротгер фыркнул, раскачиваясь на стуле. — Вы точно не святой? Я бы хоть сейчас предложил эсператистам вас канонизировать как образец смирения. — Мне далеко в этом даже до обычного монаха, — устало и печально отозвался Кальдмеер. — Не скажите, — Ротгер только больше расплылся в улыбке, хотя особого веселья не испытывал. — Вашей стойкости перед поворотами вертихвостки-судьбы могут позавидовать и горы. — Стойкости — вероятно. Но смирения во мне мало. — Кальдмеер опустил взгляд, сцепил руки в замок. — На краткий миг, когда стало ясно, что смерть из неизбежности стала снова далекой перспективой, я обрадовался. — Олаф поморщился, словно признался в чем-то постыдном, малодушном, и Ротгер опять подумал, что не понимает его. Желание жить — самое естественное, что только есть в человеке. И пусть они оба готовы, не дрогнув, принять смерть, отсутствие страха не отменяет радости, если необходимость умирать отпадает. — Сейчас я думаю, что виселица была не худшим исходом, — закончил мысль Кальдмеер, устало закрывая глаза. — За меня и так слишком многие погибли, не стоило пополнять их число. Ротгер сжал зубы до ломоты, словно это могло помочь удержать свернувшуюся взведенной пружиной ярость. — Думаете, если бы вас не было на «Глаубштерн», я бы никого не повесил? — насмешливо уточнил он. Кивнул и почти зло подтвердил: — В этом вы правы. Если бы я не увидел вас живым, их ждала бы куда более долгая и грязная смерть. — Возможно, она была бы честнее, — холодно отрезал Олаф, посмотрел неодобрительно и утомленно. — По крайней мере, без всей этой профанации суда. — Я поступил так, как было должно, — почти огрызнулся Ротгер. — Быть может, вам и казалось, что вы поступаете правильно, но это было подло, — тихо, безмерно устало, но твердо заметил Олаф, и Ротгер невольно вздрогнул, как от пощечины. Порывисто вскочил, отошел на два шага и замер спиной к Кальдмееру. — Однако в тот момент вы не нашли слов возражения. Ничего из произнесенного не было обманом, и вы сами вынесли приговор. — То, что вы сделали — не справедливость и не суд. Это казнь вражеских военных. Я не мог позволить Руперту участвовать в этом. Пусть уж лучше меня считают предателем, ему еще жить. — А вы себя уже похоронили, господин Кальдмеер, — горько заметил Ротгер, оборачиваясь. Олаф устало прикрыл глаза, потирая запястья. — И не единожды. Злость растаяла так же быстро, как вспыхнула, оставив только горькую обиду на чужую слепоту. Обреченно прикрыв глаза, Ротгер усмехнулся. — Я не могу вас понять. И не смог бы, даже очутись на вашем месте... — Этого не случится, — холодно улыбнулся Олаф, не поднимая пустого, вымерзшего взгляда. — Как вы верно заметили зимой, у нас слишком разные места. Это не переменилось. — Судя по всему, только это и не переменилось, — горько заметил Ротгер. * * * Кровь на камнях казалась клочьями закатной пены. Алая волна медленно умирала на горизонте, унося с собой душу проигравшего — Регинн очень надеялся, что в чертогах богов места для нее не найдется. — Боги решили, — тяжело переводя дыхание, воин вонзил меч в обращенный к закату угол квадрата, ограничивавшего судилище. — Мы уходим за острова. Он медленно оглядел лица собравшихся. Задержал взгляд на молчаливо стоящем на коленях у самого рубежа племяннике с тайной надеждой, что тот осмелится оспорить решение суда. Мальчишка поднял лицо, словно почувствовал ожидания Регинна, и медленно, со спокойствием сковывающего море и землю льда ответил: — Боги решили. Вы уходите, — нареченный Освальдом помедлил, посмотрев на поверженного отца, и закончил, решительно и твердо: — а я остаюсь. Регинн скривился. Проклятая кровь, он все-таки оставил последнее слово за собой! Но это уже мелочи. Не оглядываясь на тело бывшего конунга, пошел к чертогам правителя через почтительно расступающуюся перед ним толпу. — Это безумство. — Рагна поджала губы, внимательно глядя на еще белеющие среди горящих в очаге веток кости, по одному подкидывая в пламя прутики ольхи. — Земля остывает, скоро она станет бесплодной, как престарелая вдова. — Море нас не оставит, — Освальд устало присел возле жертвенника, грея в ладони гладкий черный камешек. — А чем ты будешь кормить огонь? — сверкнула глазами вельдах, Говорящая с богами, отвлекаясь от гадания. — Скоро не будет возможности даже просушить водоросли. Юноша чуть заметно улыбнулся. — Боги мудры. Они подарили нам камень, способный гореть. Женщина недоверчиво покачала головой, но все же улыбнулась с тенью восхищения. — Ты веришь в волю их гораздо сильнее, чем я... — Рагна провела ладонью над огнем, задумчиво нахмурившись. — Может, твой отец и был прав, считая, что нам не стоит покидать землю предков. — Боги решили, — пожал плечами Освальд, — Вы уйдете. А я останусь хранить то, во что верю. — Его лицо неожиданно исказила неудержимая ярость: — Пусть это четырежды шестнадцать раз был суд, я не пойду за убийцей моего отца. Говорящая кивнула, признавая его право. Боги послали победу Регинну, но смерть принес он сам. — Я тоже останусь, — медленно произнесла она, снова опустив глаза к огню. Освальд, напротив, резко выпрямился и вскинул растерянный взгляд на Рагну. — Что? Но зачем? — Потому, что остаешься ты, — чуть улыбнулась Рагна. Тряхнула головой, нахмурившись, — и потому, что не только тебе запрещает совесть идти за убийцей конунга. По губам Освальда скользнула легкая, почти неуловимая улыбка, но ответить юноша не успел: в святилище вбежал мужчина, упав на колени возле порога. Мгновенно посуровевшая Рагна поднялась с расстеленной возле очага шкуры, неотрывно глядя на визитера. — Что просишь ты у богов? — Заступничества, — выдохнул пришедший. — Не у богов, у вас прошу. Это было так вопиюще неправильно, что не оставалось сомнений — пришла большая беда. Освальд нахмурился, поднимаясь, но по жесту Рагны остался стоять за ее спиной. — Я желал остаться на насиженом месте. Жена только три дня назад подарила мне сына, а отец болен и хочет, чтобы кости его смешались с камнями родного берега. Когда я отказался идти на корабль, у меня по повелению нового конунга забрали всю провизию, чтобы отдать ее уходящим. Они сказали, что богам угодны те, кто хотят жизни, а не те, кто отдаются смерти. Освальд в бешенстве сжал кулаки, и Рагна его понимала. Это не просто подлость, это подлость, претендующая на божественность. — Боги справедливы, и они тебя услышали, — вельдах нахмурилась. — И я тебя слышала. — Конунг! Регинн оглянулся на появившихся у причалов и усмехнулся. Ожидаемо, но боги, как несвоевременно! Слушающий ветра говорил, что через шестнадцать ночей придет шторм, а потом выступать будет уже поздно. После зимнего перелома хода в море уже нет, а придет ли весенний — кто знает. Если кого и винить за нынешнюю поспешность, то мертвого брата, по чьей воле народ чуть не остался погибать. — Боги благословили наш поход, умеющая слышать их волю? — Регинн почтительно склонил голову перед женщиной. — Боги вняли плачу невинных о твоем жестокосердии, уводящий к новой земле, — холодно ответила вельдах, вздернув подбородок. — Я делаю то, что велели мне они, мудрая — веду наш народ к спасению. — Ты вынуждаешь идти за тобой, обрекая оставшихся на смерть, — женщина сердито сдвинула брови. — Не ты растил зерно и не ты забивал скот, который забираешь у них. — Провизия нужнее нам, — Регинн нахмурился, принимая вызов. — Она сохранит жизнь стремящимся к новому рассвету. А здесь она лишь продлит агонию. — Ты не всеведущ, чтобы судить об этом. Ты не бог, чтобы обрекать на смерть. И ты — не вождь, чтобы за тобой шли беспрекословно, — голос Рагны словно наливался силой с каждым словом. — Меня выбрали боги! — почти крикнул разозленный Регинн. — Я делаю то, что нужно людям. У нас нет другого пути, и я проведу их по нему! — Боги выбрали путь, но не тебя. А силой ты не подчинишь всех. — Вельдах стала только спокойнее, словно вспышка Регинна никак не задела ее, как ветер не может поколебать скалу. — Будет так, как я сказал, — отрезал конунг, отворачиваясь. — Тебе меня не свернуть с этого пути, Говорящая с богами. — Нет, — насмешливо возразила Рагна, — будет, как скажу я. Кровь, пролитая тобой в землю, не забудет тебя, а преданный берег не отпустит твой дух. Четырежды четыре горя ты переживешь, четырежды четыре войны будут терзать твой народ... Регинн зарычал, выхватывая меч. Эта девка не посмеет ломать из глупого упрямства судьбы тех, кого он пытается спасти. Он не позволит ей! Клинок рассек горло вельдах, не давая ей закончить проклятие. Алая кровь брызнула на темное дерево причала. Падающую женщину успел подхватить Освальд, неловко попытался зажать рану, словно не понимая, что жизнь уже отвернулась от Говорящей с богами. Регинн поймал ненавидящий взгляд юнца и убрал оружие. У племянника нет ни силы, ни власти, так пусть дохнет с голоду, как те, кто предпочел путь его отца. — ...четырежды шестнадцать поколений будет гаснуть твой род, пока не выродится их дух и разум. Боги не отзовутся на молитвы предателей, и уйдут они на закат без оружия в руках, и будут блуждать в потемках, неспособные найти дорогу к чертогам Вечности. И только когда угаснет последняя твоя кровь, наш народ сможет возродиться. Холодея от еще неосознанного понимания, Регинн смотрел на продолжающего чужие, звенящие холодной яростью, слова Освальда. «Он не может! У него нет такого дара, Боги его не услышат!» — Источником крови моей клянусь: будет, как я сказал! — торжествующе окончил юноша. Надрывно скрипнули доски, когда, отзываясь на слова сына конунга, вздрогнула земля, неслышно для людского слуха выдыхая: «Мы слышали!» Только донеслось до берега эхо отдаленного селя. * * * Грани изумруда поблескивали на свету, меняя оттенки и, казалось, даже форму. Ротгер крутил перстень в пальцах, глядя поверх камня на восседающего напротив Альмейду, и улыбался. Улыбаться было необходимо — не хватало еще оповещать весь мир об обосновавшемся в душе паршивом настроении. Пока окружающие верят в искренность твоего шутовства, можно обмануть и самого себя. В противном случае хоть запирайся дома в компании вина и проклятой Эсператии, не понять каким верным дриксом притащенной бывшему адмиралу цур зее. — Ну и что мне с тобой делать? — утомленно спросил Рамон. — Ну, судя по минимуму официоза нашей встречи, разжаловать и драть девятихвосткой на главной площади ты меня не надумал, — легкомысленно отмахнулся Ротгер, подбрасывая перстень. Подхватил другой рукой и улыбнулся поморщившемуся Альмейде. — Так в чем же я провинился? — Ты не подчинился вполне однозначному и четкому приказу. — Неправда, эскадра взяла курс на порт приписки сразу по получению. — А ты где шлялся? — Рамон скрипнул зубами. — Бросил командование вверенными тебе кораблями, ушел в сопровождении единственного фрегата разведки Леворукий знает куда и зачем… — Рамон, — Ротгер посмотрел на альмиранте пронзительно и серьезно, — ты прекрасно знаешь, что я верен соберано и верен Талигу. И все мои поступки до сих пор были оправданы. — Я боюсь, как бы твои личные мотивы не сыграли с тобой дурную шутку… — нахмурившись, бросил Альмейда. — Альмиранте, — с тихим бешенством оборвал Ротгер, — я на блюдечке с голубой каемочкой притащил вам с Ноймариненом готового сотрудничать Фельсенбурга. Я угробил какого-никакого, но последнего адмирала Западного флота Дриксен, что повлияло на внутреннюю ситуацию кесари самым выгодным для нас образом. А человек, который мог бы как-то исправить происходящее на гусином побережье, сидит у меня дома и ничего не может предпринять. Что я еще должен сделать, чтобы доказать свою объективность?! — Ты поднимал райос, Ротгер. Голос Альмейды стал спокоен, как море в штиль, а взгляд — изучающим, пристальным, почти осязаемо неодобрительным. — Альмиранте, вы когда-нибудь слышали про деморализацию противника? — Ротгер оскалился почти зло. — Гуси после зимнего разгрома этого флага до смерти боятся. — Хочешь сказать, то, что ты отпустил эскадру и поднял райос, никак не связано с полученной накануне новостью о казни адмирала Кальдмеера? — Рамон постукивал пальцами по столешнице в такт словам, пристально глядя на вице-адмирала. — Никоим образом. То, что это ложь, Альмейде было понятно столь же ясно, сколь осознавал это Ротер. Но одна эта ложь говорила больше, чем известная обоим правда. — Ротгер… — Рамон! — не выдержав, он вскочил, беспокойно прошел от стены к стене, все больше походя на кошку, которой отдавили хвост. — Если ты мне сейчас прямо скажешь, где и в чем мои действия повредили Талигу, я признаю свою вину и сдам шпагу. Но, лейе Астрапэ, не вмешивай во все это мои… личные мотивы. Рамон прикрыл глаза, чтобы не смотреть на своего мельтешащего вице-адмирала, и мрачно пробормотал: — Я на месте твоих «личных мотивов» уже застрелился бы… Дабы не мучить ни себя, ни других. Ротгер обжег его гневным взглядом, но потом упал в кресло и тихо рассмеялся. — Кто ж им позволит… Его уже трижды выдергивали с порога Рассветных садов… общими усилиями. — Не жалеешь? — Нет, — Ротгер покачал головой. — О чем угодно, только не об этом. Я рад, что успел. Несмотря на то, во что это вылилось, несмотря ни на что, этому он действительно был рад. В конце концов, только смерть нельзя переиграть по новой. — Эгоист, — усмехнулся Рамон, неодобрительно покачав головой. — Как и все кошки, — хмыкнул Ротгер. Поднялся. — Если ты закончил меня пытать, пойду-ка я домой. Надумаешь все-таки выдрать в назидание другим — пришлешь кого-нибудь. Если вы, альмиранте, не планируете посылать меня зарабатывать прощения в неравном бою у гусиных берегов. — Иди уже. — Рамон вздохнул. — Пока без твоего участия управимся. Но рапорт о своей прогулке ты мне все еще должен. * * * За спиной нет ни комнаты, ни даже двери, только тени в свете факела, причудливо извивающиеся, танцующие. Они предостерегают, тянутся удержать, но юный Повелитель Скал не умеет читать их танец и не знает, где искать правду. Он не умеет отличать обман, потому что слишком долго жил в его миражах, и теперь уходит по ложной тропе за еще одним наваждением. У хранителей Лабиринта множество лиц и совершенно разные цели, но они бесстрастны и правдивы, как только могут быть отражения. Все здесь – отражение, лживое и истинное одновременно, но ценен только выбор, совершенный добровольно. Он как росчерк пера под приговором. Повелитель приговорил себя к небытию, уйдя по ложной тропе, ошибившись в последнем данном ему шансе на искупление. Тот, кто принял облик самозваного анакса, останавливается на развилке, и Дикон, все это время идущий за ним, как щенок на привязи, тревожно поднимает до того устремленный только под ноги взгляд и оглядывается. Отвесные каменные склоны двух пересекающихся ущелий уходят к почти черному, похожему на крышку колодца, небу, и открывшийся вид внушает только беспокойство. Дик не задумываясь делает шаг к спутнику, в котором все еще видит поддержку. — Альдо, где мы? Разве мы не должны были встретиться с Робером?.. Тот, кого он считает своим королем, медленно оборачивается, и Ричард в панике отшатывается, глядя на почти утратившее человеческие черты лицо, на котором горят хищные лиловые глаза. Изначальная тварь поднимает удлиняющуюся руку, смахивая катящиеся по впалым сероватым щекам слезы. — В чем дело, Повелитель? — голосом Альдо спрашивает она. — Решил отказаться от своего выбора? Поздно… Решения в Лабиринте не оспариваются — это не под силу человеку. Но стоит постепенно принимающей истинный облик твари сделать шаг к отступающему Дикону, как скалы вздрагивают, умножая грозный, предупреждающий рык. У Лабиринта много хранителей, и не все из них согласны с тем, чтобы последний Повелитель Скал канул в небытие, проиграв и жизнь, и посмертие. Огромный пес вырастает между тварью и ее добычей, среди мертвых скал больше похожий на каменную фигуру, чем на животное. Широко расставив лапы, утробно ворчит и скалит зубы, показывая, что отступать не намерен. Дикон смотрит на него не менее испуганно, чем на изначальную тварь, окончательно утратившую человеческие очертания и дар речи. Вымороченное, кошмарное существо топчется на месте, будто в нерешительности: оно не желает отпускать уже бывшего в его власти человека, но словно боится нападать. Жадность оказывается сильнее: не то возопив, не то зарыдав, Тварь бросилась вперед, пытаясь дотянуться до Ричарда длинной многосуставной лапой с тонкими узловатыми пальцами, увенчанными шипастыми когтями. У нее бы вышло, если бы не сомкнувшиеся на одном из локтей сильные челюсти, с хрустом перекусывающие кость вместе с плотью. С чудовищным воплем, заставившим Дикона зажать уши и вжаться спиной в каменный склон, существо отшатывается, размахивая безобразным обрубком. Не давая ему опомниться, пес с рычанием подбирается к прыжку и черной стрелой бросается вперед, смыкает зубы на его шее. Тварь заваливается назад, беспорядочно молотя уцелевшими лапами, пытаясь сбросить с себя нападавшего. Противники кажутся единым визжащим и рычащим чудовищем, а их поединок для наблюдающего со стороны Дикона словно длится вечно. Изначальная Тварь оказывается слабее. Пес выпускает из захвата разодранное клыками горло. Остекленевшие лиловые глаза на свернутой голове все еще слезятся, но это все, что напоминает о том, что изломанное ударами мощных лап и исполосованное когтями существо некогда было живым. Припадая на распоротую случайным ударом Твари лапу, пес отступает, все еще тихо рыча. Встряхивается и поводит головой, ища взглядом того, за кого сражался. Сероглазый мальчишка стоит все так же, вжавшись в шершавый камень, неосознанно ища в нем защиты. Он испуган и растерян, как ребенок, которому на Излом вместо игрушки подарили труп любимой кошки. Пес брезгливо встряхивает мордой, перепачканной в лиловой крови, и, чуть прихрамывая, медленно идет к потомку хозяина. Он должен его увести. Куда — не понятно, но оставлять его один на один со своими иллюзиями и грехами жестоко. Суд Лабиринта суров и несправедлив, как сурова и несправедлива жизнь, но с некоторыми приговорами невозможно смириться. Судить ребенка за то, что он поверил в красивую сказку, рухнувшую на его глазах и погребшую под своими руинами все, чем он жил – как судить слепца, прозревшего ночью и разуверившегося в существовании света. Но в широко распахнутых глазах Повелителя словно зажигается понимание. Он оглядывается на тропу, которой его вела Тварь, скользит взглядом по бесформенной отвратительной туше, и страх на его лице проступает отчетливей. «Нет, нельзя!» — пес рычит, отчаянно кидаясь вперед, вслед за глупым мальчишкой, рванувшимся обратно, в темноту переменчивых путей, никогда не выводящих к одной точке дважды, в очередной попытке поймать мираж. Его, наверное, еще можно было догнать, вцепиться зубами в рукав, утащить из западни… Но времени уже нет — все плывет перед глазами, словно затянувшись густым туманом, и тупая боль в разодранной Тварью лапе гаснет, стирается… * * * — Рамон, что за траурное лицо? Неужто ты скорбишь по преставившемуся кесарю? — А что, Готфрид таки соблаговолил освободить неистовому племяннику трон? Вальдес был отвратительно бодр и весел, и Рамону очень хотелось запереть Бешеного на пару дней в адмиралтействе, с бумагами. Чтобы не мельтешил, а приносил пользу. К несчастью, все дела вверенной ему эскадры и порта вице-адмирал решал быстро и четко, и повисших вопросов с ремонтом или снабжением не наблюдалось. Да и от его мельтешения обычно было куда больше пользы. — Ага. Свежая новость, только что купил в придачу к ящику можжевеловой. Делюсь с тобой первым данными оперативной разведки, так сказать. — Ротгер, широко улыбаясь, устроился на углу стола и весело посмотрел на хмурого начальника. Добавил уже чуть другим тоном, по-кошачьи прищурившись: — В Ротфогеле бунт был, помимо всех прочих замечательных новостей. Рамон заинтересованно поднял взгляд на вице-адмирала. — И каков результат? — Вытурили ставленников нового кесаря взашей. Ходят слухи, Фридрих намеревается послать в город гвардию. Для установления порядка. — Молодец, — усмехнулся Рамон, — такого союзника и нарочно не придумаешь. Если попробует силой усмирить и без того не особо довольных его бездействием моряков, нам останется озаботиться только Киршенбауменом, чтобы окончательно остановить дриксенские верфи. — Метхенберг еще держится, — заметил Вальдес. Не споря — констатируя очевидное. — Достаточных сил для десанта и захвата города у нас нет, поэтому остается продолжить дразниться. — Рамон с досадой отложил депешу из резиденции регента. — Хулио еще раз проверит на прочность их форты. Если разогреть недовольство горожан, Фридрих ситуацию не удержит, и Бруно придется переключиться с границы на внутренние дела. Ротгер задумчиво выстукивал по столу немузыкальный ритм, созерцая прекрасный вид на гавань, открывающийся из окна кабинета. — Пока превосходство на море у нас, но у Дриксен есть резерв. — Судя по тому, что регент, а ныне — кесарь, им до сих пор не воспользовался, Северный флот или чем-то сильно занят, или отказался подчиняться новой власти, — Рамон подтянул к себе стопку рапортов с кораблей разведки. — В Устричном море его кораблей замечено не было. Тем более… — Рамон усмехнулся, поднимая глаза на Ротгера, — без грамотного командования, имеющего опыт боевых столкновений с нашими силами, они мало что смогут предпринять. Я сильно сомневаюсь, что в том болоте могут болтаться стоящие офицеры. Вальдес поморщился, фыркнул. — Учитывая, кому в кесарии подчиняется флот, и принимая во внимание, какая бездарность временами поднимается к высшему командованию, туда вполне могли сослать неугодных и одаренных моряков. — Где эти моряки и растеряли от безделья всю одаренность, — закончил Рамон. — Ты охотишься за миражами, Ротгер. Пока северного флота для нас не существует. Есть более насущные вопросы. Выразительно постучал пальцем по стопке бумаг перед ним. Вице-адмирал подскочил, как ужаленный, скорчил озабоченную физиономию. — Заболтался тут я с тобой, а столько дел еще!.. — и выскользнул за дверь, не давая и мгновения на оклик. * * * Воздух казался серым: слишком крупные для тумана и слишком мелкие для дождя водяные капли, казалось, заполняли все пространство от земли до грязной корпией закрывших небо облаков. Даже плотный солдатский плащ уже казался отвратительно сырым, пропитавшимся влагой до последней нити. Октаф глубже надвинул капюшон и спрятал озябшие руки. Дурная выдалась в этом году осень, неспокойная. Во всех возможных смыслах. Война, тянувшаяся двадцать лет, закончилась. Для всех, но не для марагов. Герцогство стало разменной монетой, и их рабством было уплачено за мир Золотых земель. Вот только брошенные кесарю, как подачка брехливой собаке, не смирились. Войну Октаф не любил, хоть и отдал ей всю жизнь, но считал, что она честнее того, что теперь творилось в герцогстве. Города и деревни бунтовали, отказываясь платить налоги обнищавшей от затяжной войны кесарии и прогоняя пришлых ставленников; Дриксен присылала военные отряды, вырезавшие особо буйные поселки подчистую. Мараги доставали отцовские мечи и платили гусям той же монетой. Страх, ненависть и смерть правили балом повсеместно, и Октаф, давно сменивший солдатский мундир на форму городской стражи, только гадал, когда очередь дойдет до их города. Уже сейчас мужчины собирали ополчение, чтобы в случае чего дать отпор военным кесарии. Силой всего этого не прекратить, считал Октаф, гадая, когда Дриксен решится пойти на компромисс. Даже небольшой уступки хватило бы, чтобы недовольство медленно пошло на спад. Вот только чем дольше тянулась эта череда обоюдной мести, тем меньше становились шансы. Возвращения Октафа уже ждали. Как ни ругалась матушка, пятилетний Алдрик не собирался отказываться от привычки первым встречать отца с дозора, восседая на калитке, с высоты которой очень удобно перебираться на его плечи. Октаф и не возражал, послушно подставляя сынишке спину и внося его в дом под неодобрительным взглядом Анне. — Ты сегодня снова поздно, — заметила она, вытирая перепачканные в муке руки, пока Октаф ссаживал весело хохочущего Алдрика. — И снова ненадолго, — виновато улыбнулся он. Анне только вздохнула. — Я так и думала. Возьмешь с собой пирог? Потрепав сына по голове, Октаф шагнул к жене и мягко привлек к себе, зарывшись лицом в волосы. Анне возмущенно ахнула и тихо рассмеялась. — Садись ужинать, славный страж, а то похлебка стынет, — ловко вывернувшись из объятий, женщина щелкнула мужа по лбу и отправилась к печи, судя по запаху, вынимать тот самый пирог. Спорить с хозяйкой дома Октаф не стал. Однако стоило ему сесть за стол, как на колени тут же взобрался Алдрик. — Папа, а правда, что по тракту сегодня скакали лебеди? — с горящими глазами спросил он. — Они же птицы, как они могут скакать? Как сороки, да? Накрывавшая на стол Анне замерла с тарелкой в руках, тревожно глядя на мужа. Тот успокаивающе улыбнулся. — С чего ты взял, что так бывает, сынок? — уточнил Октаф. — Лебеди летают, а не скачут. — Господин Харберт рассказывал на площади, а я услышал, когда за хлебом к тетушке Леони бегал, — поделился Алдрик. Внимательно посмотрел на отца. — А господин Харберт никогда не врет, ты сам говорил. Анне, сурово поджав губы, подхватила сына на руки, наставительно сказав, что кое-кому пора отправляться спать. Глядя, как за ними закрывается дверь, Октаф закрыл глаза и потер лоб. Харберт действительно не лгал, хоть и имел в виду отнюдь не птиц. — Кавалерия?.. — тихо спросила вернувшаяся Анне, бесшумно закрыв дверь в спальню. — Обоз под конвоем, — качнул головой Октаф. — Мы так и не поняли, что и куда они везут. Но хоть мимо прошли, слава Создателю. Жена опустилась на соседний табурет, хмуро глядя в стол. — Сегодня проехали, а завтра? А через неделю?.. Октаф потянулся, мягко провел ладонью по волосам, поправил упавшую на глаза челку. — Когда бы не пришли, мы с ними справимся. — А может, я не хочу, чтобы вы «справлялись»? — Анне вскинула глаза. Ее губы дрожали. — Может, я просто хочу, чтобы мой муж вернулся домой живым?.. Я каждый день прошу Создателя только об этом. — Ты же понимаешь, мы поступаем как должно, — тихо ответил Октаф, нахмурившись. — А может, вы, мужчины, просто привыкли воевать? — горько спросила женщина, пристально глядя ему в глаза. — Я столько лет ждала тебя, каждую ночь просыпалась от кошмара, в котором ты был мертв… Я не хочу переживать то же с Алдриком. — Если мы подчинимся кесарии, ему все равно придется воевать, но уже за нее, и с тем, с кем она укажет. — Октаф стиснул зубы. — Этого я для него не хочу. И не позволю. Анне вздохнула, прикрыв глаза, и подалась вперед, обнимая мужа. — Просто вернись ко мне завтра, ладно?.. — Я никогда вас не оставлю, — уверенно отозвался он. К ночи дождь прекратился, и в прогалины облаков любопытно заглядывала луна. Ворота уже закрыли, и патрули отправились на обходы. Наряду Октафа на этот раз досталась роль привратников, и, проводив товарищей, они расположились снаружи у стены, созерцая погружающиеся в темноту выселки и внимательно глядя на пролегающий за ними тракт. Октаф рассеянно смотрел на горизонт, почти не прислушиваясь к разговорам товарищей, и думал, что будущее их похоже на эту ночь — никакой определенности, лишь тени-предположения да лунные проплешины обманчивых надежд. Хорошо это или плохо, он решить не мог: солдат привыкает жить по чужим приказам, но танцевать под указку дриксов… уж лучше воистину неизвестность. Далекий грохот, отдаленно похожий на горный обвал, вырвал Октафа из размышлений. Он вскочил одновременно с остальными, тревожно повертел головой, пытаясь определить, с какой стороны пришел звук. — От моря… — выдохнул кто-то, и Октаф против воли зажмурился. Привалился спиной к стене, и, положив ладонь на холодный камень, почувствовал легкую, постепенно усиливающуюся дрожь. — Дамба… — чуть слышно произнес он, сам не веря в происходящее. Его то ли услышали, то ли догадались сами: спешно начали распахивать ворота, кто-то помчался в город, будить людей, а Октаф только думал, сколько нужно воде, чтобы захлестнуть стоящий в низине город. Его дом был у противоположной стены, дальней от побережья, но мужчина сомневался, что это поможет Анне и Алдрику успеть спастись. А он добраться до них уже точно не успеет. Дриксен никогда не будет идти на уступки, с безразличием понял Октаф. Если не получается взять силой, она предпочтет уничтожить, но не отдать. Как собака на сене, но та хоть не поджигает несъедобный стог. Истерично забил колокол на городской ратуше, но, глядя на приближающуюся темную громаду волны, Октаф сомневался, что это поможет кому-то. Что же, Анне больше не будет волноваться о том, что Алдрику придется воевать. Привалившись спиной к камню городской стены, Октаф ждал смерти, жалея только о том, что не может быть в этот момент рядом с женой и сыном, как обещал. * * * На губах еще горчила память с привкусом можжевеловой, а на сердце тянуло, как якорь ко дну. Забыться не поможет ни настойка, ни святые слова, а помнить и корить себя сил не осталось. Олаф закрыл глаза ладонью и стиснул зубы. Все, что произошло после того, как Западный флот вошел в гавань Хексберг, казалось ему злой насмешкой судьбы, дарующей жизнь только для того, чтобы глубже утопить в отчаянье. Это было похоже на изощренное наказание, вот только за какой грех положено такое, Олаф не знал и боялся предположить. Любое его действие влекло только худшие последствия, и руки опускались сами собой. Руперт презирал своего бывшего адмирала за бездействие, Олаф понимал это едва ли не отчетливей самого Фельсенбурга, но другого пути для себя не видел. Вот только зная, что творится по его вине в Ротфогеле, зная, на что обречено побережье, его выбор не казался Олафу легким. Сидеть сложа руки, отдавая все на волю недоброй судьбы, было мучительно. Но что еще было под силу сейчас ему?.. Тело было еще живо, но Олафу казалось, что он умер уже давно. Тогда ли, когда согласился судить, не имея на то право, в Лебедях ли, когда понял, что своей стране не нужен. А может, когда лежал в этом доме раненым, прислушиваясь к бушующему за окном шторму, и мог только молиться Создателю за тех, кто сумел уйти в море. Тогда Он его не услышал. Не внял бы и сейчас, но теперь Олафу больше не о чем было просить. И сколько бы невидящий взгляд не упирался в страницы святой книги, смысл слов не мог подарить спокойствия. Бездействие не равно смирению. Разве что отчаянью. Стукнуло окно, и, наполняя комнату запахами моря и опустившейся на Хексберг ночи, ворвался ветер. Олаф моргнул и поднял глаза от зашелестевших под его порывом страниц Эсператии. Он не помнил, чтобы открывал окно. — И все-таки мне совесть не позволяет оставить вас скорбеть в одиночестве, — весело и шало заметили от окна. — Хотя и подозреваю, что моя компания доставит вам мало удовольствия… теперь. Олаф поднялся, растерянно глядя на восседающего на подоконнике, свесив ноги на улицу, Вальдеса. — Вице-адмирал?.. Откуда вы?.. — С крыши, — легкомысленно отозвался он, взмахнув рукой. Вздохнул: — Девочки вас отчего-то не любят. Жаль, пришлось оставить их с Рупертом, но по крайней мере вашему категоричному адъютанту будет, чем себя занять. А мне без вас стало грустно. — Куда проще было бы воспользоваться лестницей, — неодобрительно заметил Олаф. — Я не привык искать легких путей, если вы еще не заметили, — отозвался Ротгер, глядя пристально и насмешливо. — Ровно как и отступать. Разрешите войти, адмирал? Олаф только качнул головой, заметив: — Не думаю, что у меня есть выход. — Ну, — Вальдес наклонился вперед, высовываясь из окна и глядя вниз, и Олаф с трудом подавил желание ухватить его за руку, чтобы не упал. — Я могу спуститься и здесь. Но мне кажется, одиночество в столь печальный вечер навевает дурные мысли, — Ротгер улыбнулся, оглянувшись через плечо, но почти сразу взгляд его стал серьезным и испытывающим. — Вы отвратительно выглядите, Олаф. Все закатные кошки, задайся они целью вас замучить, не справились бы лучше. Олаф поджал губы, почувствовал, как дернулась щека. Ротгер досадливо шикнул, одним движением перекинул ноги через подоконник и в два шага оказался рядом, заглядывая в глаза. — Я прошу прощения… Леворукий, Олаф, я могу встать на колени и покаяться во всех грехах, только прошу: не смотрите на меня так. Уж лучше злитесь или ненавидьте, но не смотрите так… бесстрастно, – почти с отчаяньем попросил он. Олаф отвел глаза, отступил на полшага, нахмурившись. — Извините меня, вице-адмирал, я не желал вас задеть… — Да, я понял, – горько усмехнулся Вальдес, – вам не то что задевать, вам на меня даже смотреть противно, и я это вполне заслужил. Пусть так, просто не гоните меня сегодня. Олаф лишь обреченно вздохнул и посмотрел в глаза Ротгера. — Вы не правы, вице-адмирал. Я ни в чем вас не виню. — А следовало, — Вальдес наигранно неодобрительно поджал губы и покачал головой. — Эта книга дурно на вас влияет. Это святые взваливают на себя все грехи мира… Военным полагается во всем винить врага. Олаф чуть улыбнулся. — Мне трудно считать вас врагом после всего произошедшего. Разве что противником, но я уже не военный, чтобы мыслить такими терминами. — Отсутствие мундира не делает вас гражданским, — лукаво прищурился Вальдес. — Ровно как пребывание в моем доме – пленным, и так же, как эта книга не превращает вас в священника. Вы все еще адмирал, господин Кальдмеер. Это звание не шкура, которую можно просто сбросить, оно въелось в вас, как морская соль в одежду. — Руперт с вами бы поспорил, – печально возразил Олаф. — Ваш лейтенант вообще старается лишний раз к вам не заходить, если вы не заметили, — усмехнулся Ротгер, распахивая окно шире, впуская в спальню пряный бриз, уносящий к морю дневную жару. — Что чести ему не делает… — Он вправе… — Олаф, — резко развернувшись на каблуках, Вальдес скрестил руки на груди и утомленно вздохнул, — вам не надоело оправдывать всех, кроме себя? В его голосе слышались горечь и непонимание, а Олаф просто не знал, что ответить. Поэтому промолчал, опустившись на привычное место. Ротгер, впрочем, ответа и не ждал: извлек из-за шторы бутылку вина, снова сверкнул улыбкой. — Боюсь, можжевеловую мы прикончили, придется разбавлять тоску Слезами. — Вы спускались с крыши вместе с бутылкой? — Олаф вздернул бровь и невольно улыбнулся, пытаясь представить, насколько вообще осуществим такой маневр. Вальдес только напустил на себя таинственный вид, не желая нарушать эффект. — У вашего бывшего адъютанта сложный период в жизни. Крушение идеалов, юношеский максимализм… Все мы через это проходили, — Ротгер разлил вино и непринужденно уселся на ковер рядом с креслом Олафа. Так же, как часто делал зимой, и от этого почему-то было и больно, и тепло. — Если переболеет, то начнет ценить и любить реальных людей, а не представления о них — Руперт умеет ставить цели и идти к ним. Будет даже лучше, если он сумеет разорвать связавший его долг передо мной. — Олаф вздохнул, посмотрел в окно. — Он уже не лейтенант флота и начал понимать, какие его ждут впереди игры. В них я ему буду только мешать. — Вы настолько уверены, что он откажется от службы ради политики? — скептически уточнил Вальдес. — Руперт все-таки Фельсенбург, — горько улыбнулся Олаф. — Пока все происходящее на побережье играет на руку его семье и Штарквиндам. Может быть, это и пойдет на пользу кесарии... — То такой цены вы не одобряете, верно? — прозорливо заметил Ротгер, пристально глядя на него. Олаф устало прикрыл глаза. Он достаточно хорошо знал Элизу, чтобы верить — она не глупа и умеет ставить цели, выгодные не только ее семье, но и Дриксен, умеет идти к их достижению по пути наименьших потерь. И то, для чего она пожертвовала им, Олаф принимал и понимал. Вот только отнести свой флот и свое побережье к «наименьшим потерям» у него не выходило, как ни крути. Даже если Штарквинды скинут Фридриха и возьмут власть, что к тому моменту останется от Ротфогеля, от Метхенберга, от десятков рыбацких деревушек и мелких городов, оставленных без защиты наедине со всем талигским флотом? Сколько времени понадобится, чтобы оправиться от такого? И от всего ли удастся оправиться?.. — Вы сами знаете ответ, вице-адмирал, — коротко проронил Олаф, не глядя на Бешеного. У Талига и Штарквиндов разные цели, но играют они на руку друг другу. — Но я свою роль уже выполнил и более не нужен. — Вы так говорите, словно дорожили этой ролью, — Ротгер покачал головой. — Ваша жизнь принадлежит только вам. — Она принадлежит Дриксен, — упрямо отрезал Олаф. — Нет. — Ротгер приподнялся с пола, снизу вверх заглянул в лицо Кальдмеера и твердо продолжил: — Вы отдали ее кесарии, но вы имеете право ее и забрать. Вы не переступили ни одной клятвы, не нарушили ни закона моря, ни закона людского. Не вы предали — от вас отказались. — Вальдес положил голову на колено Олафа и лукаво усмехнулся. — Так, может, время начать новую жизнь? Не улыбнуться в ответ оказалось просто невозможным. — В моем возрасте это будет несколько… инфантильно, — заметил Олаф. Помедлил мгновение и провел ладонью по растрепанным черным волосам. Ротгер довольно улыбнулся, потянувшись следом за прикосновением, уткнулся лбом в руку. — Я хочу, чтобы вы жили, а не доживали, — тихо, твердо и серьезно сказал он. Сжал на секунду губы, отстранился, посмотрел в глаза. — Если вам нужно кого-то ненавидеть, кого-то винить за произошедшее в Ротфогеле, за то, что ваша родина идет вразнос, вините лучше меня — как врага, фрошера, злого шутника. Но прекратите есть себя. — Вас моя ненависть не заденет? Вальдес улыбнулся, светло и нежно, неотрывно глядя в лицо Олафа. — Мне безразлична ваша ненависть — моего отношения к вам она все равно изменить не сможет. Смуглые жесткие ладони осторожно забрали из рук бокал и мягко легли на запястья. Олаф, как зачарованный, смотрел в черные глаза Ротгера. — Не думай больше о прошлом, хватит. Подумай о том, ради чего стоит жить, а не из-за чего умирать. Олаф чуть заметно улыбнулся. Если все, что он считал важным, было разрушено, если все стремления и надежды оказались подобны одиноким облакам, забытым и стертым одним порывом ветра, за что еще было держаться? Остались только горячие пальцы на запястьях да завораживающий, ждущий взгляд. Быть может, этого действительно достаточно, чтобы на один краткий миг забыть о смерти. Олаф плавно склонился и поцеловал подавшегося навстречу Ротгера. Прошлое ли, будущее в это мгновение не имели никакого значения. * * * Ее шаги не слышнее росы, а запах легкий, заставляющий вспомнить сирень после дождя. Вот только радости от ее появления у сидящего меж вывороченных обвалом каменных глыб никакой. Только скупая ирония: именно им, связанным давним непониманием, выпало помнить и ждать. Люди назвали ее Оставленной. Тот, кто еще недавно был псом ушедшего бога, тоже не отказался бы променять данное ему хозяином имя на людское прозвание или забыть его вовсе, как это позволено было спутникам других абвениев. Но не смог ни того, ни другого. Ему не позволено даже остаться бессловесным зверем, блуждающим на границе жизни и смерти, и чьей волей ему был дарован новый облик, он знает. — Это наказание? Ты меня не простила, знаю. — Сероглазый, как и его бог, мужчина не оглядывается на подошедшую. — Я не была на тебя зла, — мягко отвечает синеглазая сестра, глядя с печальной укоризной. — Ты поймешь, это не проклятие. Я знаю, каким грузом давит на тебя память. Так ты сможешь забыть… — А ты — сможешь? — огрызается тот, кто останется псом даже в личине человека. — …или смириться, — заканчивает она, словно не заметив ответного выпада. — Сможешь обрести того, кто заслужит твою верность. — Человека? — тонкие губы кривит горькая улыбка. — Что в этих созданиях натолкнуло тебя на подобную мысль? — Ты поймешь, когда проживешь их жизни. — Они хрупкие и мимолетные, как облака, — с чуть слышной печалью замечает он, подняв голову к небу, — и такие же ненадежные. — О да, — Оставленная улыбается, как может улыбаться только мать, говорящая о своих детях, — именно поэтому память о них столь ценна. Олаф открыл глаза и, поморщившись, повел головой. Дремать в кресле не лучшая затея, но этот сон не спрашивал, когда ему случаться. Обрывки воспоминаний, преследовавшие его всю жизнь прозрениями, предчувствиями и страхами, наконец-то прояснились, сложились в единую картину. Наверное, человек бы ужаснулся. Кальдмеер же испытывал горькую, как морская вода, тоску и обреченность. Проклясть род кесаря и самому попасть под разрушительное воздействие древних слов — что может быть еще более нелепым? Разве что умереть в волнах Устричного моря, обрушившихся на Марагону, чтобы в следующем перерождении стать дриксенским моряком… Слепой случай, которому подчинено вечное странствие по миру, оказался величайшим шутником. Выбирать, где и кем родиться, чью жизнь прожить и как ее закончить, псу Лита было не дано. Как и сохранять силу и память во время человеческой жизни. Но Излом многое меняет. Он опасен, как любое безвременье и безвластие, и теперь эту брешь в броне Кэртиане решили использовать те, кому в ней места не было. Когда все пошло под откос? Не круг назад, не два и не четыре — те Изломы минули, оставив надлом, но сама суть, основа этого мира еще держалась. Но теперь в происходящее вмешалась иная сила, набравшая мощь за долгие годы беспокойного круга — как открывается назревший нарыв, выпуская гнусь. Этому не было места, но это было. Олаф стиснул зубы, скрестив за спиной руки и мрачно глядя на город за окном. Весь мир идет в разнос, а он не может ничего сделать. Слишком многое он утратил, как те девять астэр, плачущих о своем бессилии. Они способны сохранить только один город — островок спокойствия посреди бушующего моря идущего к своему закату мира. А он… Он уже ничего не мог защитить, как бы того не желал. Словно бы до сих пор расплачивается за ошибку, совершенную на заре этого мира: осколками надежд, чужими жизнями, собственной судьбой. Оллария, Эйнрехт... Две столицы воюющих держав. Два начала одного кошмара. Под силу ли людям остановить происходящее? Хватит ли сил у них, разобщенных, забывших истину, погрязших в миражах и иллюзиях? Тот, кто до рассвета людских королевств был псом, в это не поверил бы. Олаф Кальдмеер знал, что пока они не сдаются, все можно исправить. Олаф с тоской посмотрел на страницы забытой на подоконнике Эсператии, за которую он так отчаянно и бессмысленно цеплялся в эти полные бессилия дни. Пустые слова, придуманные людьми для людей, но претендующие на божественность. Может, это и правильно? Люди выбрали для себя то, что было им нужно. И расплачиваться — им самим. Вот только отделить себя от них, как было на заре бесконечного странствия, уже не выходит. Слишком много в нем человеческой памяти и человеческой боли. — Такое ощущение, что я попал на мостик «Ноордкроне», — уважительно заметили от двери. Олаф обернулся, с легким удивлением глядя на вошедшего Ротгера. Тот широко улыбнулся и пояснил: — Атмосфера такая, будто вы готовитесь к бою. Я боялся, что дошедшие из вашей столицы новости вас расстроят. Но, кажется, вы приходите в себя. Олаф провел кончиками пальцев по обложке Эсператии, чуть усмехнулся. Знал бы он, насколько верно звучат эти слова. — Бездействие — не лучшее лекарство, — заметил он, поднимая глаза на Вальдеса. — Но вы были правы. Во многом. — Ваш бывший адъютант хоть заглянул попрощаться? — пытливо спросил Вальдес, оседлав стул, изучающе всмотрелся в Олафа. — Граф фок Фельсенбург торопился и просил сообщить о причинах своего отбытия господина Канмахера, — Олаф улыбнулся и снова посмотрел за окно. — Руперта подхватил новый ветер, и он решил не терять время на долгие прощания. Все произошло, как я и говорил… — Вы не выглядите расстроенным. — Я рад за него. И верю, что выполнит все, что задумал, — спокойно отозвался Олаф. — Он сильный и никому не позволит навязывать ему решения и мнения. Как бы мне ни нравилась его категоричность, она может сыграть ему на руку. Ему — и всей кесарии. Перемирие сейчас нужно обеим странам, и Руппи прекрасно это почувствовал. Но в одном можно было быть уверенным — какие бы планы не строили на него Альмейда или Ноймаринен, свою страну граф Фельсенбург не предаст. Брат кесаря и внук герцогини Штарквинд чужой марионеткой не был и не будет. У него уже на все свое мнение и свой взгляд. Все остальное зависит только от его воли и выбора, который за Руперта никто не сделает. — Я, на самом деле, тоже зашел попрощаться, — виновато поджал губы Ротгер, глядя, впрочем, без особого раскаянья. Это тоже было правильно: что бы ни связывало их, они присягали разным странам, и отказаться от этого — словно отказаться от самих себя. — Тогда я могу лишь пожелать вам попутного ветра, но это прозвучит неискренне, — заметил Олаф. — Того, что вы не желаете мне утонуть, уже вполне достаточно, адмирал цур зее, — рассмеялся Ротгер. — И вы не говорите о судьбе, и это радует. — Вы во многом были правы, — повторил Олаф. — Судьба действительно сходна с ветром: нам самим решать, когда поднимать парус и куда держать курс. — Рискну предположить, что вам в руки наконец-то попалась лоция, — прозорливо заметил Вальдес, прищурившись. Он действительно умел видеть дальше других людей — и понимать то, что ему открывается. От только человек, но, глядя на него, Олаф наконец-то понял, что вечность назад хотела сказать ему Оставленная. Что она хотела подарить потерявшему смысл существования псу. Именно сейчас уходить отчаянно не хотелось. Именно сейчас это было более необходимо, чем когда-либо. — Можно сказать и так, — ответил Олаф, прикрыл глаза и усмехнулся. — По мне, это отличный повод выпить, — с энтузиазмом предлагает Ротгер, поднимаясь. — В море мне завтра, поэтому сегодняшний вечер я могу посвятить своему гостю. Вы не против? Олаф качнул головой, одновременно и отвечая, и сожалея, что этому не случиться. У этого мира есть смысл и есть шанс. Пока люди не сдаются, он не обречен. Сейчас и Олаф сам — человек, и стоять на месте больше нет времени. На сожаления у него будет вечность. На действие — лишь мгновение этой мимолетной жизни. — Вот отлично, — Вальдес замер на пороге, в последний раз внимательно посмотрел на Олафа, и тому показалось, что Ротгер почувствовал, что вечером они не увидятся. — Прощайте, адмирал. — До встречи, — ответил Олаф закрывшейся двери. Обернулся к окну, глядя на чужой город. Пусть за это дорого пришлось заплатить, он был рад, что пришел сюда. Хоть и хотел бы, чтобы это случилось при иных обстоятельствах «Будь ты проклят… оружейник!» Олаф усмехнулся и провел ладонью по стеклу. — Буду, — снова ответил он двенадцати повешенным. Но даже проклятие можно нести достойно. «Шутке» Вальдеса он помешать не смог… Так, может, пришла пора попробовать исправить две ошибки — свою и чужую? Море не возвращает того, что взяло, но горевать об этом смысла немного. Олаф не знал, куда увели тропы Лабиринта его друзей и подчиненных, но теперь помнил, что смертью ничего не кончается. Слабое утешение человеку, но весомый довод для того, кем он останется, откинув имя Олафа Кальдмеера. Жизнь человека заканчивается, когда он ничего не может изменить. Еще так недавно Олаф почитал себя мертвым. Но Излом все ближе, и с его приближением пробудились память и сила, на которую не мог рассчитывать человек. Но Олаф жив, и он еще человек. Он прикрыл глаза, почувствовал, как начало таять ощущение холода стекла под ладонью. Он не забудет, кем стал — Скалы не умеют забывать, тем более, когда хотят помнить. Олаф Кальдмеер сделал шаг в пустоту. Большой, похожий на волка черно-коричневый пес открыл янтарные глаза, привычно потянув носом переменчивые, миражные запахи Лабиринта. Теперь — не во сне. * * * Галеры уходили на юг, туда, где им было самое место, но Луиджи, пожалуй, не прочь был бы остаться на севере. Здесь все было совсем не так, как дома, и иначе, чем ему представлялось в начале пути, но, кажется, он начал привыкать и почти поверил, что сможет найти утраченный смысл. Но жизни по большей части плевать на желания людей. У всех свое место, и Луиджи предстояло вернуться на свое, как бы от него ни воротило. А войну оставить тем, кого она касалась. Эскадра вице-адмирала Вальдеса тоже готовилась уходить в море, но не на юг — на север. Надеявшийся попрощаться перед отплытием Луиджи уже отчаялся было найти Ротгера, который, казалось, находился везде и нигде одновременно, когда натолкнулся на него на причале. — Решили покинуть нас, не попрощавшись, Ваша Светлость? Я почти обижен вашим герцогским пренебрежением, — усмехнулся Бешеный, заметив его приближение. — Я искал тебя, — улыбнулся Луиджи. — С остальными мы уже простились. — Я так и подумал, поэтому решил найти тебя сам. А то за всей этой кутерьмой не сложно разминуться… Попутного ветра, мой дорогой друг. Натрет корона — бросай свой трон и приезжай. Мой опустевший дом всегда к твоим услугам. Луиджи благодарно улыбнулся. Вряд ли будет возможность воспользоваться этим приглашением, но знать, что ему будут рады в случае чего — приятно. И обнадеживает. Вот только… — Господин Кальдмеер действительно исчез? — с беспокойством уточнил он, стараясь не думать, как это могло произойти. — Исчез… Или ушел, — Ротгер чуть заметно помрачнел, махнул рукой. — Я более чем уверен, что он в полном порядке — даже в большем, чем когда мы встретили его на «Селезне». Вот только где — не знаю. — Ты расстроен? — уточнил Луиджи, пристально следя за его лицом. Ротгер только покачал головой, рассеянно глядя на гавань, перекатился с мыска на пятку и обратно. — Вовсе нет. Все возвращается к тому, как оно должно быть... Ты чувствуешь, Луиджи? Капитан Джильди растеряно пожал плечами. Проследил взгляд Ротгера. — Море неспокойно, — вздохнул он, — словно где-то в глубине зреет шторм куда сильнее прошлогоднего зимнего. Ротгер кивнул, соглашаясь. — Это Излом.