Уроки истории

История была единственным уроком, на котором Тим не клевал носом и не забивал уши любимым музлом. А все из-за нового учителя и по совместительству классрука Никиты Александровича. Никита интриговал уже хотя бы потому, что был полной противоположностью того, что обычно ассоциируется со словом учитель. Он не был ни седым, ни занудным, не носил галстуки и костюмы времен совка, не орал на учеников и не таскал под мышкой набитый макулатурой портфель. Нет, Никита Александрович ходил на уроки в джинсах, интересно излагал предмет, шутил с учениками, а главное – он как-то по-особенному смотрел на него, Тимку, своими лучистыми серо-голубыми глазами, а когда обращался к нему, подпускал в тон особенные ироничные интонации, от которых Тимыч ощущал странные вибрации внизу живота и слабость в коленях. Иными словами, с Никиты Тимка млел. Сегодня классрук рассказывал о католической церкви и том, как она зарабатывала на вере прихожан. Мечтательными глазами Тимоха следил за передвижениями стройной широкоплечей фигуры у доски, и каждый раз, когда Никита Александрович, встряхивал головой, откидывая с глаз густую светлую челку, в животе что-то сладко екало, а жопа сама ерзала по стулу, как будто так можно было снять растущее между ног напряжение. Учитель между тем, прошелся между рядами, не прерывая рассказа, и вдруг остановился прямо рядом с Тимкиной партой. - Вот ты, - Никита Александрович посмотрел прямо на ученика с легкой улыбкой на губах. - Пришел ко мне, святому отцу, и говоришь: "Я хочу исповедоваться. Я много грешил". Тимка внутренне вздрогнул и подобрался. Блин, у классрука что, взгляд рентгеновский? И сквозь стены проходит? Как Никита мог узнать, что Тимыч дрочил в тубзике на перемене? И что прямо сейчас у него встает? - А я тебе говорю, - продолжил безмятежно историк и положил ладонь на Тимкино плечо. - "Да, дитя мое. Только заплати, и я все твои грехи как РУКОЙ сниму". На руку Никита сделал ударение и почему-то чуть сжал Тимкино напряженное плечо. Паренек судорожно сглотнул, мучительно стараясь не покраснеть. - А ты мне говоришь, - историк убрал ладонь, но при этом будто случайно провел пальцами по руке мальчика, от чего по телу Тимки разбежался эскадрон сияющих щекотных искр. - "Но я ОЧЕНЬ много грешил", - Никита Александрович попытался подражать голосу ученика, но выходило это с какими-то сексуально-пьяными интонациями и с лыбой. Тимка не выдержал и прыснул. По классу тоже покатились смешки, и паренек вдруг вспомнил, что он тут не один. Историк не отрывал от ученика внимательного, чуть смешливого взгляда. - А я вновь тебе говорю, - продолжил он, все еще в роли священника, - "Заплати чуть больше, и вообще все-все грехи сниму". Класс уже откровенно покатывался, и Тимыч слегка осмелел: - Никита Александрович, - выпалил он вдруг срывающимся от неожиданной дерзости голосом, - а… а можно, я вам за рубль исповедаюсь?» Громовой хохот не смутил учителя. Он махнул рукой, утихомиривая весельчаков, и снова повернулся к Тимке: - Ну если тебе так невтерпеж, - голубой глаз подмигнул, и пацан чуть сквозь стул не провалился, чувствуя, как предательская краска все-таки заливает уши и шею. – То мы можем это организовать после уроков. Историк двинулся к доске, не обращая внимания на сдавленное фырканье то тут, то там. А Тимыч остался сидеть, полыхая ушами и пытаясь сообразить, серьезно это Никита сказал или так, прикололся. После звонка Тим немного задержался в классе – телепался со своими вещами. Трудно было запихивать все в рюкзак и одновременно бороться с нежелающим пропадать стояком. - Так ты зайди ко мне после уроков. Тимыч аж подскочил на метр – так неожиданно историк подкрался сзади. - А… куда… зайти? – едва смог выдавить мальчик, совершенно утонув в лучистом серо-голубом взгляде. - Сюда, - улыбнулся историк – улыбка ему удивительно шла. – Хотя подожди. У вас какой урок последний? - Физ-ра, - пролепетал Тим, чувствуя неотвратимое желание снова ощутить на себе теплую широкую ладонь учителя. - Очень хорошо, - серьезно кивнул Никита Александрович. – Тогда задержись в раздевалке. Я сам за тобой зайду. Учитель отошел к столу и принялся копаться в бумажках, а Тим все еще торчал у парты пень пнем. «Это у меня глюк, или Никита и вправду решил меня исповедовать? А может, он все еще приколоться хочет? Но чот я тогда не секу фишку…» - Сорокин, - историк поднял глаза от журнала. – Что же ты стоишь? На урок опоздаешь? – И подмигнул, чуть прищурив длинные ресницы. Тим рванул из класса, будто за ним черти гнались. Всю физру пацан то спотыкался, заплетаясь в собственных ногах, то натыкался на бегущих впереди товарищей, то тупо пропускал мяч, а один раз даже схлопотал им в табло – по собственной невнимательности. В мыслях были одни только серо-голубые глаза, теплые ладони и голос, обещающий снять все грехи как рукой. Неужели это действительно скоро случится? Он, Тимка, будет исповедоваться перед Никитой Александровичем? Не, это просто бред какой-то! Наверняка историк просто пошутил. Он же вообще юморист известный. И все-таки после урока Тимыч нарочито медленно и тщательно мылся в душе, старательно вытирался, пытаясь решать в уме уравнения по алгебре – чтобы писюн снова не вставал, а потом столь же медленно натягивал одежки. В итоге замысел удался – он остался в раздевалке последним. Сел на лавочку – типа, если кто заглянет, ну, кроме историка, так он шнурки завязывает. Но никто не заглядывал. Тимыч глянул на часы в телефоне. Хм, уже двадцать минут после последнего урока прошло. Наверное, Никита все же прикололся. Сидеть тут дальше бессмысленно. Паренек поднялся, закинул на спину рюкзак, и тут дверь раздевалки отворилась. На пороге стоял… Никита Александрович собственной персоной, вот только выглядел он довольно странно. Вместо обычных джинсов и футболки, на нем было длинное черное одеяние до пят с белым воротничком, очень похожее на… сутану? Поразительно, но в нем историк выглядел настоящим католическим священником, только вот взгляд у него был совсем не смиренный и постный, как полагалось бы церковнику. В серо-голубых глазах прыгали бесовские искорки, красиво очерченные губы чуть морщились, будто сдерживали рвущуюся изнутри улыбку. - Ну что, готов? – кивнул «святой отец» офигевшему ученику. - К че… - Тим откашлялся и сглотнул. – К чему? - К исповеди, конечно, - улыбнулся легко Никита Александрович, будто исповедовать учеников после уроков было для него обычным делом. - Аа… Мняа… - Промямлил Тимка, судорожно тиская лямку рюкзака. - Не бойся, - историк снова подмигнул ему и поманил ухоженным длинным пальцем, - это совсем не больно. На подгибающихся ногах Тим прошел через раздевалку и дальше, в открытую учителем дверь. В коридоре, конечно, было пусто, все давно разбежались по домам, наверное, даже физрук съебался по своим физручным делам. Паренек немного стремался, но ведь Никита Александрович учитель, да еще классрук – что может быть такого в том, что он решил пообщаться с подопечным после уроков? «Ага, - мелькнуло у Тимки, - пообщаться в костюме пастора в раздевалке». И все же он шел за историком по коридору – по ходу, прямо к заброшенной душевой, которая уже давно стояла запертой. По школьной легенде там обитали призраки, которые иногда жутко стенали и выли, что было слышно через стенку в раздевалке. Еще в этой стенке кто-то провертел дыру – не такую большую, чтоб рука пролезла, но заглянуть в таинственную душевую можно было. Вот только вид открывался на скучную раковину с мылом. Во всяком случае, Тимка как ни старался, никогда никаких привидений подловить не мог. И вот теперь Никита Александрович извлек из сутаны ключ – там, оказывается, карманы есть – и отпер дверь в таинственное помещение. - Проходи, - он протянул руку и зажег в душевой свет. Тим сделал несколько шагов внутрь и неловко затоптался на месте, озираясь. Блин, душевая как душевая. Белый кафель, чуть пахнет хлоркой, вон, даже полотенце чье-то на крючке болтается, забыл кто небось. Сзади послышался клацающий звук. Тимыч обернулся, и увидел, как историк поворачивает ключ в замке. «Бля! Он нас запер!» Тимке, наверное, следовало испугаться, но ему было так любопытно, что же теперь произойдет, что он сбросил с плеча рюкзак и с нервным нетерпением уставился на учителя. - Ну что же ты, - Никита подошел к нему и ткнул пальцем в пол, - уже забыл? Исповедоваться надо на коленях. Мальчик медленно опустился на кафель. Почему-то было очень стыдно, и в то же время в груди ныло сладко, а сердце трепыхалось в предчувствии чего-то огромного и невероятного. - Ну, - поторопил «священник», глядя на Тима сверху вниз, - что же ты молчишь? - А… ч-что надо говорить? – выдавил, растерявшись, пацан. Никита Александрович притворно вздохнул: - Святой отец, отпустите мне грехи мои, вольные и невольные. Тимка, запинаясь, кое-как воспроизвел сакраментальную фразу и снова замер в ожидании. Историк нетерпеливо переступил на месте: - Ну же, сын мой! В чем заключаются твои грехи? Рассказывай. - Ну эээ… Я… - Тим понял, что снова мучительно краснеет. Блин, чо делать-то? - Хорошо, давай я тебе помогу, - снова вздохнул Никита Александрович. – Дрочишь часто? - А? – Тимка вздрогнул, коленкам стало больно на кафеле. – Ну… бывает. «Пастырь» удовлетворенно кивнул. - И в школе тоже? Тимыч аж закашлялся – слюна пошла не в то горло: - Кхе-кхе… Ну, иногда-а… - А когда дрочишь, ты себя трогаешь? – «Святой отец» уставился на «грешника» внимательным взглядом. – Соски, яички, попку… Ты дырочку свою ласкаешь? На этом месте Тимка чуть не задохся – горло перехватило, в груди все сперло, горячая волна оттопырила штаны, так что пришлось прикрыться ладошками. - Я… Мне… Ну ээээ… - Только и выходило у него. «Святой отец» нахмурил светлые брови: - Что ты блеешь, как ягненок на заклании? Просто ответь, сын мой: да или нет. - Н-ну… да, - наконец разродился Тимка и уткнул взгляд в пол, чувствуя, как от стыда на глаза наворачиваются слезы. Приятно прохладные пальцы ухватили его за подбородок и подняли лицо к верху. Паренек зажмурился, не в силах вынести взгляд учителя, но тут до его ушей донесся на удивление мягкий голос: - Да, это очень большой грех, но знал бы ты, как многие ему предаются. Тимка изумленно распахнул глаза, а «святой отец» продолжал, чуть массируя подушечкой пальца подбородок мальчика: - Скажи, а ты дрочишь на что? Порно, журналы или просто представляешь что-то? Это женщины или… - Никита Александрович сделал многозначительную паузу и заглянул Тимке прямо в глаза, - может быть, мужчины? Парнишке было уже все равно. После первого признания, все остальное казалось уже малозначительным. Почему-то захотелось рассказать учителю все-все. Ведь разве не для этого он здесь? И потом – есть же тайна исповеди. Никита Александрович сам рассказывал. - Ну, - Тимка облизнул внезапно пересохшие губы, чувствуя, как учительский палец подбирается к ним все ближе и ближе. – Я читаю кое-что… Слэш. Это такие рассказы… ну… где парни е… трахаются. И еще смотрю по интернету. Картинки там. Видео. Ну и… Тут палец Никиты Александровича лег на Тимкину нижнюю губу, будто приказывая ему молчать, а потом пробрался дальше, внутрь. Коснулся языка, чуть подразнил, провел по контуру губ изнутри… Тим догадался и обхватил палец губами, чуть присасывая. Историк улыбнулся: - Да, я вижу, ты очень много грешил. Рублем за такое не расплатишься. Но думаю, если ты готов заплатить побольше… Не вынимая пальца изо рта мальчика, «святой отец» потянул край сутаны свободной рукой. Длинная одежда задралась спереди, и из- под нее вынырнул… напряженный хуй с уже залупленной ярко-розовой головкой. Хуй уставился на Тимку, а Тимка – на хуй, круглыми от изумления глазами. Да, конечно, он мужских хуев перевидал немало, но это все было в интернете. А тут вот он – реальный, взрослый, учительский! И так близко! Никита вынул палец из Тимкиного рта, растер влагу по губам, а потом толкнулся прямо в них головкой. Пацан хотел было отстраниться, но ладонь учителя придержала его затылок, и хуй будто сам скользнул между приоткрытых губ. - Молодец, - похвалил «святой отец» с придыханием. Хотя не очень то он и святой, раз ходит голый под сутаной. – Давай, полижи его, будто это леденец. И пососи губками. Странно, но противно Тимке совсем не было. Хуй был теплый, чистый и пах душисто мылом. Кожица на нем была охуительно нежная и приятная на ощупь – хотелось скользить по ней языком и ласкать губами, к чему Тимыч и приступил. Историку все его действия приносили явное удовольствие. Он тяжело дышал, иногда наддавал бедрами или наоборот отстранялся, заставляя Тимку следовать за ним. Только когда мальчишка увлекся и задел хуй зубами, «святой отец» зашипел и велел быть осторожнее. Когда Тимка вошел во вкус, и ствол стал совсем мокрый и блестящий от слюней, Никита Александрович ловко просунул хуй на всю длину, так что пушистые яйца шлепнули мальчика по подбородку. Тимка задохнулся, на глаза навернулись слезы. Он попытался сняться с «вертела», но историк снова ухватил его за затылок и придержал: - Молодец, Тимочка, - похвалил он. – Учись глубоко принимать. Ты очень способный, у тебя получится. Учитель подался назад, когда Тим уже думал, что вот сейчас сблюет. Мальчик вдохнул облегченно, но тут же снова получил хуй в глотку на всю длину. Теперь историк размеренно ебал его в ротик, придерживая за уши и задавая темп, а Тимка давился, пускал сопли и слюни, но терпел. А самое странное было то, что в яйцах у него росло горячее напряжение, а писюн и не думал опадать. Штаны в паху стояли палаткой и прикрывать это не было никакой возможности: мальчику пришлось ухватиться за бедра учителя, чтобы не потерять равновесие на скользком кафеле. Никита Александрович тем временем ускорился, хуй влетал и вылетал из Тимкиного горла уже без помех, вот только челюсти жутко ломило – пацан очень старался не сжимать их, чтобы не задеть чувствительную кожу зубами. Наконец учитель засадил ему особенно глубоко и замер так, прижимая Тимкину голову к своему паху, да так крепко, что бедняга едва мог дышать. Тим почувствовал, как хуй во рту запульсировал, на корень языка хлынуло что-то горячее, вкуса чего он даже не почувствовал – все улетало прямо в глотку. «Святой отец» слабо простонал, чуть обмяк и погладил мальчика по волосам. Тимка понял, что все кончилось. И грехи свои он искупил. Вот только как быть с собственным стояком? «Святой отец» между тем аккуратно вытащил чуть поникший хуй из Тимкиного рта и дал ему облизать. На этот раз паренек почувствовал вкус спермы – приятно солоноватый и пряный. - Хороший мальчик, - удовлетворенно выдохнул Никита Александрович. – Что ж, пора снять твои грехи. Рукой, - «пастырь» усмехнулся, одернул сутану и потянул Тимку на ноги. От долгого стояния на коленях, ноги у пацана совсем затекли. Он болезненно поморщился, вставая. Учитель понял, в чем дело, и прислонил Тимку спиной к стене. Широкая ладонь уверенно легла на вспухшую ширинку школьных брюк. - Да, очень тяжелый грех, - историк ухмыльнулся змеем-искусителем, тесно придвигаясь к мальчику. – Даже не знаю, чем я могу помочь… Думаю, мне придется взглянуть на него поближе. – Никита Александрович умело расстегнул молнию и стал поглаживать стояк сквозь трусы. Тимка млел в состоянии почти бессознательном. Он бы давно уже сполз вниз по стеночке, как растаявшее масло, если бы историк не придерживал его за плечо. А Никита умело теребил текущий писюн, скользил большим пальцем вокруг головки, мажущей смазкой тонкую ткань. Наконец, когда Тимка уже начал постанывать в голос, учитель освободил истомившийся член из плена, и стал умело подрачивать, не забывая ласкать яички. У Тимки стоял так, что казалось по яйцам звон идет. Он сам подавался на встречу учительской руке, наддавал бедрами, покручивал задом, потирался о стенку, кусал губы и в беспамятстве подвывал. Никогда ему еще не было так хорошо. Никита Александрович шептал ему на ушко какие-то пошлые ласковые слова, но они скользили мимо Тимкиных ушей. Ему мучительно хотелось кончить, и в то же время хотелось, чтобы эта сладкая пытка длилась вечно. Вдруг историк отпустил его член, дернул пару раз за налитые яички, шлепнул слегка по стволу, а потом сдавил головку. Тимка захрипел и принялся выплескивать кончу прямо на сутану «святого отца», судорожно наддавая бедрами. Он тут же испугался, что учитель рассердится за такое своеволие, но Никита только мягко поддержал его, а то бы пацан так и рухнул на пол – ослабевшие ноги плохо держали. - Ну вот, - историк погладил Тимку по голове, - грехи сняты. Теперь иди, сын мой, и не греши больше. Учитель отошел к полотенцу, быстро отер им кончу с сутаны и отпер дверь. - Факультатив окончен, Сорокин, - сказал он и кивнул Тимке на коридор.