"Сестрёнка"

      Отец, как и обещал, вернулся вечером. Усадил меня на диван и с завидной серьёзностью и выдержкой терпел несколько минут, пока я соберусь с мыслями. С Чонгуком мы так и не обсудили историю, которую я должна рассказать, чтобы не вызвать подозрений, но даже это пугало не так сильно, как наконец пришедшее осознание того, что мы натворили.       Отношения с родным братом казались настоящим грехом, за который предусмотрено как минимум семь кругов ада, тогда что же положено за ребёнка от такого союза? Вечные муки? Или прижизненные терзания грешников? Похоже, вскоре я смогу об этом узнать побольше. — Ты должна сказать мне, кто отец ребёнка, — не добившись от меня никакой конкретной информации, отец задал, кажется, последний на сегодня вопрос и сложил на груди руки, ожидая ответа.       Ненароком перевожу взгляд на хмурого Чона и низко опускаю голову, стараясь просто не обращать внимания на расшатанные нервы отца. Рассказать всю правду я точно не смогу, да и не особо хочется это делать. Пусть лучше он считает меня шлюхой, чем узнает все прелести личной жизни обоих своих «детишек». — Я не знаю, — отвечаю так тихо, что отец обомлело переспрашивает, заставляя почти закричать в ответ.       Раздражённо стукнув по дивану, на котором сидела рукой, быстро вытираю так и не скатившиеся по щекам слёзы, застывшие где-то на границе века, и вновь смотрю на Гука, опустившего низко голову. Кажется, ему не особо хочется присутствовать здесь, но и сбежать не получится, ведь отец считает его своим главным помощником не только в бизнесе. — Как ты можешь не знать, кто отец ребёнка? — изумлённо интересуется папа, а я от контраста в собственном настроении усмехаюсь.       Впервые в жизни мне становится плевать на происходящее, да и на отношение ко мне, поэтому, отогнав прочь мысли о том, как выкрутиться, делаю упор на наглость и бессовестность, ведь терять мне, по сути, уже нечего. — Вот так, папа, я не знаю. Можешь хоть сутки, хоть двое меня расспрашивать, всё равно не вспомню. Не слишком хорошая у тебя дочь, да?       Когда ты обижен на весь мир, любой его представитель кажется врагом или просто плохим человеком. Я не была обижена на мир, но и причин любить его у меня не было. — Я договорюсь со знакомым врачом, и в ближайшие дни мы решим твою проблему, — после некоторого молчания, сопровождающегося осмотром моего обнаглевшего выражения лица, отец угрюмо оповестил о принятом решении и спокойно удалился.       Оставшись сидеть всё на том же диване и наблюдать за удаляющейся спиной, я осмысливала каждое сказанное им слово и произнесённую мной фразу, но так и не нашла ничего для себя положительного. Теперь отец считает меня шлюхой и собирается решить проблему, которая по сути и является таковой, но только не для меня. Я не знаю, чего именно жду от этого ребёнка, да и, если честно, не очень хочу его, но есть ли шанс, что хотя бы с его появлением я смогу, наконец, познать все прелести семьи?       Конечно, нет. Ребёнок никогда не может исправить ошибки своих родителей одним своим появлением, да и зачем ему рождаться, если никто не ждёт? Малыш ещё даже не двигается, не имеет тела и органов, но в этом мире его уже не хотят видеть.       Будет ли шанс на нормальную жизнь у такого человечка? Наверняка не больше, чем у брошенного в роддоме — вырасти в нормальной семье у него не получится. Тогда зачем вообще поддерживать беременность? Разве не проще прервать её, пока то, что развивается под самым сердцем, ещё не осознает, что уже существует?       Наверное, это и будет лучшим выходом из сложившейся ситуации, если закрыть глаза на то, что придётся до конца жизни существовать с виной за загубленную жизнь. — Ты знаешь, что он имел в виду? — Чонгук не ушёл вслед за отцом и всё время, пока я размышляла, просто сидел напротив.       В последнее время он слишком часто стал говорить со мной более спокойно, и это казалось чем-то необычным, непривычным и даже немного выбивающим из колеи. — Аборт, я знаю, — киваю в ответ головой и пожимаю плечами. — Он прав, от ребёнка лучше избавиться.       Я не была уверена, что говорю искренне, ведь давно перестала чувствовать, когда вру. Просто подобное вошло в привычку, очень заразную привычку, которую бросать никак не хотелось.       Чонгук встал с кресла и подошёл ближе. Осмотревшись по сторонам, уселся рядом и как-то слишком осторожно коснулся моего плеча. Он ничего не сказал, просто сидел с опущенной головой, похоже так же о чём-то размышляя.       В этот момент, прислушиваясь к чересчур опустевшему, а потому притихшему дому, негромкому сопению брата и моросившему за окном дождю, я подумала, что у тишины тоже есть голос, но услышать его могут лишь те, кто по-настоящему одинок.

***

      Я не слишком хотела двигаться с места, но Чонгук убедил. Почти силком затащил в мою комнату и усадил на кровать, сам усевшись следом и так же, как и в гостиной, не произнося ни слова, просто находился рядом.       Нам обоим было что сказать друг другу, но в таких ситуациях, когда слишком многое нужно обсудить, но не знаешь с чего начать, лучше не говорить совсем или перевести тему, давая возможность собраться с мыслями.       Отвлечься я не смогла, зато в голове появился вопрос, на который непременно хотелось получить ответ. Я сидела и бросала на брата косые взгляды, но произнести задуманное вслух не решалась — просто боялась ответа.       Прошло, наверное, около десяти минут, прежде чем внизу послышался хлопок двери, оповестивший об уходе отца. Только узнав о его отсутствии я смогла расслабиться и даже посмотрела в упор на брата, теперь казавшегося очень задумчивым и спокойным. Как никогда раньше. — Это ведь не любовь, да? — всё же набираюсь смелости спросить, тут же отворачивая голову в сторону окна, хотя бы так избавляясь от смущения, спровоцированного взглядом в упор.       Чон в ответ тихо вздыхает, касается моей ладони, заставляя повернуться к нему лицом, и, заглянув в глаза, серьёзно отвечает: — Нет, между братом и сестрой не может быть любви — только ошибки в чувствах, — слова приносят облегчение и в то же время неприятный осадок.       Он сказал о невозможности такой любви, но не сказал, как долго эта ошибка может длиться и как далеко за это время могут зайти сами ошибающиеся. — Тогда почему ты всё ещё здесь, всё ещё прикасаешься ко мне? — больше не боюсь взгляда чёрных глаз, таивших немало греха, ведь теперь они и есть мой личный грех.       Семь кругов персонального ада вмещены в одном человеке, и если первые шесть вызваны невозможностью внезапно возникших чувств, то последний боязнью их отсутствия. — Потому что мне нравится это делать. Ты не сможешь запретить мне касаться тебя, потому что сама этого ждёшь, Лиин. Глупо отрицать очевидное, а ещё глупее пытаться это скрыть.       Чон так и не сказал, что я нравлюсь ему, найдя другой способ выразить происходящее, а я и сама боялась это признать, неотрывно наблюдая за его движениями и заранее жалея себя. Такие отношения не могут закончиться хэппи эндом, потому готовиться к боли разбитого сердца можно уже сейчас, ощущая касания к своей ладони и чувствуя на себе задумчивый взгляд.