Невыразимое

      Сентябрь не радовал тебя, несмотря на всю хваленую романтичность (скорее романтизация) осени с ее каскадом разноцветных листьев, которые в реальности быстро опадали и втаптывались в грязь, несмотря на любовь к дождям и пасмурным дням, потому что в солнечную погоду у тебя начинались проблемы с давлением, невзирая даже на то, что ты стал меньше курить, чем год назад, ты все равно выглядел тучным и каким-то извечно нахмуренным, сжимая книгу в потрепанной обложке в татуированных пальцах и все еще не приглашая к себе в гости, ты продолжал свое существование в стенах, сделанных из гипсокартона и завешанных никому ненужными объявлениями, думая, что остался лишь год. Одиннадцатый класс, экзамены, поступление — об этом речи и не шло: у тебя вчера не хватило денег на пачку «Лаки Страйк», и ты матерился всю дорогу домой, пока я не отдал тебе свою. Нам было вообще-то нужно в разные стороны, но я изобразил, что мне очень нужно туда, куда и тебе. Ты меня раскусил, конечно же, но пожал плечами и пообещал, что подождешь меня после уроков, потому что мне надо было зайти к историчке.       Но обо всем по порядку. Мы познакомились три года назад, когда я после медосмотра направлялся домой и бежал по лестнице, не особо глядя, кто может идти навстречу, потому, как двигался по стороне с перилами, а в нашей школе было негласное правило о движении там вниз, а у стены — вверх. Ты этого не знал: ты шел совершенно спокойно, одетый в серый пуловер, натянутый поверх зеленой рубашки, в джинсах и стертых вансах, ты смотрел куда-то под ноги, когда я со всего размаху влетел в тебя, по инерции валясь всем весом. Ты был худ и ниже меня на сантиметров десять, поэтому я до сих пор не понимаю, как ты удержался на ногах, но грубо оттолкнув мою тушу, ты неприязненно покосился меня, и мне тогда показалось, что ты сейчас фыркнешь от недовольства. Кинув что-то наподобие «прости» я пошел дальше, улавливая напоследок твое «нахуй пошел». Наше знакомство было каким-то штампованным, будь это в фильмах, и напоминающим сотни других, поэтому я не придал этому значения.       На первое сентября тогда тебя определили в наш класс новеньким: ты смотрел на нас важно и немного напыщенно, с высоты питерского гимназиста, а мы, скромно выросшие в Пушкине и живущие совсем по иным правилам, глядели на тебя с недоверием и неодобрением. Знакомство заладилось. Через несколько дней ты получил в похожий на клюв нос за школьным зданием и пятерку по английскому — мы проходили правление одной из королев, и ты отлично пересказал текст, который никто из нас даже не потрудился прочесть. Твои родители работали в похоронном бюро, поэтому быстро получил сравнительно пугающую репутацию сына гробовщиков. Над тобой посмеивались, над тобой потешались, про тебя болтали столько всего, что у тебя даже появились фанатки, но тебя отчего-то уважали. Было в тебе что-то такое, что заставляло смотреть прямо в рот и включать режим болванчика, возможно, это было делом харизмы, или тут сыграли роль те байки, что распустили про тебя, но я не особо в них верил.       Нас посадили вместе, потому что девочка, сидевшая со мной в прошлом году, перевелась, и место пустовало. Поначалу ты молчал, только вступал в дискуссии с учителями, нередко оспаривая правильность решения, но временами на тебя нападала апатия, и ты молча рисовал на полях треугольники Паскаля, казавшиеся мне тогда обрядами сатанизма. Мы начали общаться только со второй недели, тогда я узнал, что тебя зовут Мирон, потому как до этого слышал только твою фамилию, что ты ушел из той гимназии из-за драки и мечтаешь стать адвокатом. Говорил ты немного, но емко, излагая мысли коротко и точно, чем я похвастаться не мог, но тебя, очевидно, устраивало и это. Дружил ты с неким парнем по прозвищу Порчи из параллели, а наши отношения складывались на уровне соседей по парте, что сначала меня радовало, а потом мне стало катастрофически не хватать тебя, твоих обычно сложных для моего первичного восприятия шуток, твоих мимолетных прикосновений и полуулыбок.       Сказал я тебе об этом, правда, через два года, и ты тогда только посмеялся, похлопывая меня по плечу, а после становясь каким-то враз взрослым и серьезным. Ты спросил, значит ли это то, что ты думаешь — я в душе не ебу до сих пор, что было в твоей голове тогда, но в ответ неуверенно дакнул и замер. Так мы начали встречаться. Все было как-то излишне просто, так, будто я ждал не два года, а пару дней, и было слишком подозрительно хорошо получить сразу то, чего я хотел. Ты же вел себя отстраненно и настоял на конспирации, поэтому мы сидели на разных партах при свободной рассадке, не ходили вместе после школы и виделись только по выходным, когда твои родители уезжали в город. Но этого хватало. Я боялся, что надоем тебе, потому как ты слишком часто упоминал свою переменчивость, но пока все складывалось хорошо, и порою ты оттаивал, особенно, если я мог незаметно словить тебя и поцеловать в уголок губ, и тогда разрешал пройтись вместе с собой до бюро родителей или вашей квартиры. Так было и сегодня.       У нас сократили урок русского, и ты решил, что не хочешь идти один до дома, поэтому позвал меня. По дороге мы болтали о всем, что произошло за начало четверти, обсуждали недавнюю контрольную, и ты говорил мне о безбожной цене на хорошие сигареты, а я молчаливо пялился на твои тонкие ноги, обтянутые тканью джинс — ты никогда не носишь форму, но тебе прощается, потому что уровень учебы выкупает многие вещи в стенах школы. Про себя я замечаю, что ты похудел: черты лица стали резкими и острыми, запястья утопали рукавах, а обнимая тебя, я мог прощупать ребра — и мне это нравилось. Я проводил тебя до дома и обнял за плечи на прощание, мечтая спуститься руками до поясницы, но зная, что ты разозлишься, я отстранился и побрел обратно. Год только начался, но ты уже выглядел мрачным; я сел в автобус, думая о тебе, принялся за уроки, думая о тебе, выключил свет и включил телефон, все еще не выпуская тебя из своих мыслей, когда стрелка часов показывала двенадцать. Ты был онлайн. «Ложись спать, а то снова не сможешь выспатся» Иван Евстигнеев, 00:17 «*выспаться» Мирон Федоров, 00:17