Невыразимое

      За три года ты символично вырастаешь на три сантиметра, сокращая разницу между нами в росте с десяти до семи сантиметров, но при этом ты умудряешься совершенно не потолстеть, и пока многие говорят на тебя «дрыщ», у меня в груди что-то йокает и разрывается, разливается по телу пробирающей теплотой — ты чудесен со всеми своими выпирающими костями и венами, словно обнаженный нерв, я хочу тебя коснуться, но ты об этом и не подозреваешь — ты об этом не думаешь, но когда под партой незаметно ото всех моя ладонь находит твою, ты не спешишь одернуть руку и позволяешь мне наслаждаться прикосновением, пока учитель не командует взять в руки ручки и писать. Тогда я нехотя отпускаю тебя, все еще ощущая твое тепло, сжимая немного вспотевшую ладонь и вытираю ее о брюки, а после начинаю работать со всеми. Но в голове я все еще думаю о том, как близко ты был только что, и понимаю, что жду выходных, когда мы сможем остаться у тебя наедине сильнее, чем конца школы.       Остаток уроков ты сидишь серьезным и сосредоточенным, поэтому я больше не лезу к тебе со своими желаниями и исправно пишу конспекты, временами покусывая колпачок у ручки. В мыслях пусто: в мыслях бушует сентябрь со своей непостоянной погодой и уходящим летом, которое мы провели почти все время вместе, беспрерывно гуляя и изредка целуясь в уборных разных кафе и фастфудов, и я вспоминаю, какого это — целовать тебя. Когда я делаю это впервые, у тебя дрожат губы от волнения и немного трясутся руки, ты прикрываешь глаза и неверяще жмуришься, шепотом ругаешь меня, говоря «целуй, придурок» — и я подаюсь вперед, ощущая, как ты весь расслабляешься и замираешь в моих руках, неловко обнимаешь меня за шею и проводишь рукой по волосам, пока мои руки неуверенно устраиваются на твоей талии, оглаживают бока и почти успевают коснуться поясницы, когда ты отстраняешься от меня, дыша часто ртом, и после улыбаешься, так свежо и искренне, что пошлость в себе приходится убить, не дав стать зародышем.       После уроков мы идем к тебе. Ты живешь совсем недалеко от школы, на пересечении Октябрьского бульвара и еще какой-то узкой улочки, название которой я постоянно забываю. Идти нам минут пятнадцать, но за это время ты успеваешь мне рассказать почти все, что накопилось: про недавний конфликт насчет поступления, про книгу, которую ты прочел неделю назад, и про бесполезность футбола — с последним я хочу даже поспорить, но знаю, что в таких дискуссиях ты всегда одерживаешь верх, не берусь что-либо говорить. По пути мы забегаем за шавермой: я беру классическую, а ты картофельную, и мы плетемся дальше, попутно откусывая свой обед на сегодня. Ты ешь аккуратно, но по губам все равно немного течет соус, и я представляю почему-то, как ты мне отсасываешь — от этого становится неожиданно жарко, и я думаю предложить тебе такой способ времяпрепровождения, когда мы дойдем до твоего дома, но знаю, что сегодня ты не настроен на секс — у тебя тройка по химии, и ты зол на всех и сразу. У меня холодеют пальцы, и я спешу спрятать их в карманы куртки. В квартире у тебя не особо теплее, потому что еще не включили отопление: ты уходишь, чтобы переодеться, и возвращаешься в одной только толстовке и боксерах, которых поначалу даже не видно. — Мирон, — я опускаю пальцы на твои плечи и легонько давлю тебе на них, массируя, в голове начинается неразбериха, когда я чувствую твое дыхание около моего уха, — пожалуйста, — когда твои родители вернутся? — Завтра к вечеру, — говоришь (почти мурлычешь) ты, подставляясь под мои руки, разминающие теперь твою шею, я знаю, что ты любишь, когда я делаю так, что обычно тебя это успокаивает и возвращает в строй, поэтому я брякаюсь на стул, утягивая тебя за собой и залажу руками под толстовку, касаясь позвонков. — Я останусь до утра? — спрашиваю я, целуя твою линию подбородка, и ощущая возбуждение, накатывающее на меня чередой электролитических зарядов, ты смотришь куда-то в бок, после изворачиваешься и встаешь на на ноги. — Только до восьми, — нескладно качаешь головой и уходишь из комнаты, — мой душ в твоем распоряжении.       Я понимаю без намеков, что ты имеешь ввиду, и иду охладиться. В доме у тебя огромная библиотека, занятая, правда, по большинству трудами Канта, Ницше и Кроули — ты советуешь мне почитать, почти всучивая, «Заратустру», потому что «Вань, пожалуйста, ты не пожалеешь». И я не могу тебе отказать: беру потрепанную книжку и возвращаю еще более измятую и затасканную через месяц. Ты сияешь, у тебя блеск в глазах, когда мы обсуждаем сверхчеловека, и я готов прочесть еще пару книг, чтобы привести тебя в такой же восторг. Помывшись, я иду в гостиную, где мы лежим друг на друге и смотрим экранизацию «Трудно быть Богом». Ты теплый и сейчас совсем домашний, я обнимаю тебя за предплечья и вдыхаю твой запах — в голове целый ворох мыслей, но из них почти нет ни одной о героях Стругацких. Я думаю, что тебе стоило бы все же позволить мне остаться на ночь, потому что за окном начинается дождь, но ты иного мнения. «Из-за тебя я промок и, возможно, простыл» Иван Евстигнеев, 21:34 «Только меня не заражай, а то я знаю твою мстительность» Мирон Федоров, 21:35