Невыразимое

      За полтора месяца во мне что-то меняется. Дело не в том, что врач говорит, что на моем счету еще около трех приступов, после чего вероятность летального исхода возрастает, дело даже не в том, что меня оставляют почти все, кто был мне дорог, на кого я рассчитывал и полагался, дело в той пощечине. Я тогда слова тебе не сказал, потому что просто не мог: у тебя в глазах было написано, что все кончено, у тебя руки тряслись, и губы дрожали, а я стоял, чувствуя, как теплые руки Димы придерживают меня позади, чтобы я не упал, и тогда я почему-то понял — это конец, больше ничего не будет. Ты себя истаскал, душу наружу верхом вывернул, выпотрошил, а мне в этом месиве теперь тонуть — и я тебя ни остановить, ни вернуть не могу, потому что знаю, что надо просто отпустить. Потому что мои кардиограммы с каждым разом все сбивчивее, с каждым разом доктор качает головой и прописывает новый препарат, который вызывает привыкание и сокращает мою жизнь, и я отпускаю тебя, чтобы не втягивать во все это. Мне на это ни сил, ни совести, ни эгоизма не хватит, поэтому я делаю шаг назад, поэтому смотрю тебе вслед, кончиками пальцев касаясь горящей от удара щеки и замираю — воспоминания накрывают меня с головой, кутают в кокон из прошлого, уносят с холодного Витебского.       Помнишь, я как-то забыл перчатки. Была зима, холодно, снега и лютый мороз, классика, в общем, — дворники посыпали заледеневшие дорожки песком, чтобы прохожие не поскальзывались, но я все равно слегка придерживался за тебя, боясь свалиться и расшибить колено, потому что с моим везением возможно почти все. Мы шли тогда из школы до моего дома, потому что ты снова врал, что тебе по пути и зачем-то нужно в ту же сторону, что и мне, и я не мог сказать тебе «нет», потому что сам внутри хотел, чтобы ты был рядом — чтобы нам действительно нужно было в одну и ту же сторону. Мы шли, лениво обсуждая школьные новости, говоря о преподавателях, контрольных и немного об одноклассниках, и у меня замерзли ладони. Я их усердно прятал в пуховик, в его карманы и рукава, клял себя за забытые дома варежки, но виду старался не подавать, хотя от тебя, кажется, ничего не скроешь — ты меня читаешь не как книгу, а как заметки на компьютере, к которым имеешь индивидуальный пароль. Ты тогда взял мою ладонь и сунул к себе в перчатку, потом сделал то же самое со второй, и хотя идти стало неудобно, я чувствовал себя счастливым — сжимая твои руки в своих, ощущая твое тепло — на самом деле, счастливым. Когда мы дошли до моего дома, мне не хотелось прощаться.       Сейчас же ты сделал все самостоятельно — ты уже не тот робкий Ваня, понятия не имеющий, как сказать мне о своей симпатии, носящий мне печенье и одалживающий ручки. Ты очень вырос, и я почему-то чувствовал, что, раз ты все начал, то ты все и закончишь, но от этого легче не стало — должное не значит, что не больно. Просто ты многого не знаешь, просто многое тебе и не стоит знать: то, что я действительно случайно спутал диалоги, то, что я болен, то, что встретился я с Димой, чтобы он меня отвез к доктору, на которого мне самому денег не хватило бы. Но ты все понимаешь иначе, и у меня не хватает чего-то внутри, чтобы оправдываться и что-то менять — я тебя теряю, стоя в объятиях Шокка, я тебя теряю под бой сердца в висках и слабость на кончиках пальцев. Врач говорит мне дышать глубже и советует избегать перенапряжений, выписывает мне справку и освобождение от школы, чтобы я хоть немного привел себя в порядок, советует мне посещать сеансы психотерапии для полного восстановления, но я только безучастно киваю и выхожу из кабинета в коридор, где меня ждет Дима, который обнимает меня и говорит, что все будет хорошо. И мне больно, потому что не будет. У меня три приступа и шаг в неизвестность.       Родители уезжают в Петергоф к родственникам, оставляя меня одного, но это скорее плюс, чем минус, ведь мне нужно побыть наедине с собой и многое обдумать — и это «многое» касается тебя. Ты относишься ко мне с каждым днем все холодней: игнорируешь, иногда отслеживаешься, я даже один раз застаю тебя за тем, как ты просишь нашу классную пересадить тебя за другую парту, но у тебя нет весомых причин, а сказать правду ты не можешь, поэтому я решаю исчезнуть. Не только поэтому, конечно, мне просто нужно отдохнуть, поэтому я прошу Диму забрать меня и отвезти домой, хотя я мог бы дойти сам, но Шокк уезжает через пару дней, и я не знаю пока, как жить дальше. Слава говорит, что будет навещать, но я мотаю головой — не надо, ты еще так молод, найди себе нормальный объект обожания. Ларин пропадает с радаров и уезжает в Прагу, Саша занят семьей и в последнее время совсем хандрит из-за этого. Гена же волнуется, пишет, звонит, но я не отвечаю, боясь, что он проболтается тебе о том, что мне стало хуже. Я вытаскиваю гроб на середину гостиной и провожу в нем почти по шесть часов суммарно каждый день. Так пролетает полтора месяца моего одиночества, и я почти привыкаю жить так, но в один день в дверь звонят — на пороге стоишь ты. — Почему ты мне ничего не сказал? — выдаешь мне с порога, и я отступаю, пропуская тебя внутрь прихожей, боясь шелохнуться или посмотреть в глаза; ты снимаешь обувь, вешаешь куртку и подходишь ближе ко мне, и мне хочется испариться под твоим взглядом. — Я не хотел лезть с этим в твою жизнь, — говорю тихо я, смотря под ноги. — А вместо этого разрушил наши отношения, — констатируешь ты, качая головой, но в твоем голосе нет ни нотки злости.       Я послушно киваю, потому что у меня нет настроения спорить с тобой — мне просто хочется сейчас обнять тебя и долго-долго шептать извинения, но вместо этого я отступаю чуть назад, а ты идешь в гостиную и замираешь на пороге. Мне становится страшно, потому что ты видишь гроб, и я чувствую, как у меня начинают трястись руки. Ты смотришь на меня с непониманием и жалостью, а я говорю, что этот гроб мне подобрала мать, что он подойдет мне, если я вырасту еще даже на пять или семь сантиметров, что мне жаль, что ты видишь это, что я этого не хотел, но ты просто берешь меня в охапку и тащишь во внутрь. И в груди разрывается не сердце, а что-то большее, что-то наболевшее и невысказанное, и я прижимаюсь к тебе ближе, обнимая за талию и вдыхая знакомый запах. Ты говоришь, что эта встреча ничего между нами не меняет, что вместе мы не будем, и что ты просто волновался за меня, поэтому пришел. Я киваю, потому что знаю, что ты прав. Мы лежим вдвоем внутри моего гроба, выбранного моей матерью, и я все еще не знаю даже, что будет завтра. Ведь возможно «завтра» не будет. Привет, ты новенький, да? Иван Евстигнеев, 23:56 31.08.14 привет, да, так и есть. рад знакомству. Мирон Федоров, 00:02 01.09.14