Невыразимое

      Синяк на твоей щеке расцветает фиолетовым пятном, ярким контрастом выделяясь на бледном полотне кожи, и я нехотя смотрю на него, когда ты пишешь конспекты, уткнувшись в тетрадь и стараясь избежать любого контакта со мной, что выходит из рук вон плохо, ведь мы сидим все еще за одной партой; когда отвечаешь у доски, незаметно сгорбившись в плечах и говоря без былого энтузиазма, с безразличием и изредка допуская ошибки в расчетах, и когда ты возвращаешься на свое место у тебя трясутся руки, а Гена, сидящий через проход предлагает бутылку воды — успокойся, Мирон, и приди в себя. Ты киваешь с апатичной благодарностью и делаешь пару небольших, осторожных глотков, после чего возвращаешь пластиковую бутылку Фарафонову. Я же кривлюсь, когда ты роняешь ручку, хмурюсь, когда ты говоришь мне «будь здоров», после того, как я чихнул, игнорирую, когда просишь поделиться учебником. У меня внутри вакуум, безвоздушное пространство, и ты со своим сожалением и теплым дыханием мне вообще не сдался. Я просто чертовски устал; я прикрываю глаза и перестаю слушать преподавателя, окончательно теряя нить урока — в голове играет Кровосток, рядом что-то усердно записываешь в тетрадь ты.       Синяк на твоей щеке становится каким-то грязновато-синим, но если надавить на него, то, я уверен, будет больно уже не так, как первую неделю после удара — и мне от этого неоправданно паршиво, но бить тебя не хочется. Мне вообще ничего не хочется, как бы это не звучало, но я превращаюсь в биоробота с одной и той же циклично неизменной программой: проснуться, встать, сходить в школу, вернуться домой, сделать частично уроки, лежать без сна полночи и отрубиться от недосыпа в часа четыре утра. Я выгляжу нормально, хотя все говорят мне об обратном; но чувствую себя я плохо, хотя стараюсь держать себя в руках. Сплошные антитезы. В голове, словно поставленный на репит, прокручивается бит неизвестного исполнителя, который я заслушиваю почти до дыр, так, что начинаю искать там что-то от нас, от тебя, от прошлого, как во всех песнях до и после, как в каждом фильме, как в каждой цитате, вырванной из книги. Голубо-серые глаза, жилистые руки, любовь ездить в автобусе у окна и тайная слабость к зеленому чаю — везде читаешься ты, между строк, слов, букв, и мне начинает казаться, что я схожу с ума. Или попросту скучаю по тебе. И я не знаю, что хуже.       Синяк на твоей щеке приобретает желтоватый оттенок; последние дни ты выглядишь как-то совсем плохо, так, что мне хочется схватить тебя за локоть и спросить, что случилось, не заболел ли ты, все ли хорошо, но я сдерживаюсь и делаю вид, что мне все равно, хотя и вижу, как осунулось твое лицо, и стала бледной кожа; хоть и замечаю, как ты проверяешь пульс на шее и тяжело дышишь, но ничего не говорю — ты меня уже не касаешься, теперь не касаешься, поэтому я молча наблюдаю за тобой, когда ты не можешь это даже заподозрить. Пару раз около школы я вижу Диму, забирающего тебя на машине, и в движениях его прослеживается то, чего я не замечал раньше: Шокк обращается с тобой, словно ты хрустальный, берет под руку, обнимает, говорит что-то успокаивающее, и я никак не могу понять, что изменилось. Что изменило его, тебя, меня. Всего единожды я вижу Карелина рядом с тобой, провожающего тебя до дома, — Слава несет твой портфель, будто вы влюбленные школьники из «Ералаша», и мне становится одновременно горько и смешно от этого. В моей голове играет Сплин, и это я решаю оставить неизменной; в голове отпечатывается твоя фраза «незаменимых нет, разъемы одинаковы», и я думаю, что, возможно, ты был прав. В моей жизни появляется Аня.       Синяк на твоей щеке исчезает, исчезаешь и ты, но я поначалу не придаю этому значения. В моей голове новая влюбленность, в моей голове выкрашенные в розовый волосы и худощавая фигура, в моей голове впервые за этот месяц нет тебя. Мы с Аней не встречаемся, просто гуляем иногда после школы, сидим вместе, потому что ты где-то пропадаешь, и я плюю на обещание ни с кем не сидеть за нашей, когда тебя нет, я также нарушаю все когда-то придуманные нами правила и веду Аню в наше с тобой место в Александровском парке и там провожу с ней около часа, говоря о всем и сразу, безостановочно улыбаясь и изредка смеясь. Я постепенно разрушаю все то, что мы вместе строили, будучи еще только друзьями, но чувствую пока только злорадство и садистское наслаждение, сожаление и раскаяние приходят потом. Тогда я запираюсь в квартире и не выхожу пару дней, говоря родителям, что плохо себя чувствую, и они, к моему удивлению, разрешают мне отсидеться. В моей голове снова играют наши общие песни, но теперь под них мне хочется выть, а не подпевать.       Ты не появляешься почти месяц, и тут я начинаю волноваться. Все меняется. Аня смотрит на меня с каждым разом все холоднее, все менее заинтересованно, и после я узнаю, что она встречается с каким-то студентом, но мне почему-то нет никакого дела до этого — я чувствую себя гадко рядом с ней, потому что понимаю, что вообразил себе то, чего между нами никогда не было. Мне без разницы почти на все, кроме пустующего места рядом, и несколько раз на ум приходит мысль прийти к тебе, но вместо этого я решаюсь только набрать твой номер. Идут гудки, и я стискиваю корпус мобильного крепче, боясь выронить из-за волнения, но после слышу отрезвляющее «абонент вне зоне действия сети, позвоните позже или оставьте голосовое сообщение». И я оставляю. Сначала холодное «учителя спрашивают о причине твоего отсутствия», потом откровенно-дрожащее «где ты, Мир». Но ты не отвечаешь мне ни в это день, ни в следующий, ни после. Ты молчишь, и мне становится действительно страшно, поэтому я решаю разузнать у твоих мужчин, где ты.       Я вылавливаю на перемене Гену, но он говорит, что сам без понятия, где ты, и я знаю, что он не врет, потому что любит тебя не меньше моего, потому что в глазах у него волнение и участие. Что находится в глазах Славы, понять сложнее, но когда я разговариваю с ним в раздевалке после совместной у наших классов физкультуры, я вижу, что Карелин весь какой-то нервный и дерганный, и думаю, что скорее всего он тоже переживает из-за твоего отсутствия. С остальными твоими мужчинами приходится немного сложнее. Ларин долго не выходит на связь, и после я узнаю, что Дима свалил в Прагу, а, значит, вряд ли в курсе твоих дел и тебя в общем. Степанова я нахожу случайно, столкнувшись в магазине, и на вопросы о тебе, он только хмуро качает головой, после я замечаю ребенка, стоящего чуть позади Саши — мне становится отчего-то неловко, потому что я влезаю в чужие жизни. В голове крутится что-то из творчества Люмен, но я неосознанно смешиваю текста и мотивы их песен, и весь поток моих мыслей превращается в какое-то непонятное месиво.       С Шокком я медлю до последнего, до того момента, когда я перестаю спать, думая о том, куда ты мог деться, и только тогда я набираю номер, которые ты дал мне еще года два назад, когда боялся, что до тебя я могу не дозвониться, поэтому продиктовал мне набор цифр, сказав емкое «на всякий». Сейчас был именно такой случай. Поэтому я нажимаю на клавишу вызова и жду, отсчитывая каждый протяжный гудок. У Димы моего номера нет, потому что общались мы только в твоем обществе, да и заинтересованы в друг друге не были, поэтому первый его вопрос — это «алло, кто звонит». И я чувствую, как перехватывает мое дыхание, после чего неуверенно представляюсь, слушая неясный шум на фоне. В моей голове снова играет Кровосток в то время, как Шокк рассказывает мне то, что переворачивает всю мою жизнь за последние полтора месяца. «ты ошибся сообщением — я ошибся человеком» Иван Евстигнеев, 19:32 Отправить. Закрепить. Да.