Мечтатели на ветру

- …Продолжают всплывать новые подробности в деле о кровавой бойне в Инсандоне, - ведущая дневных новостей хмуро сдвинула брови и едва заметно поджала тонкие бесцветные губы. - Полтора месяца назад в отеле «Черная Жемчужина» во время встречи глав столичных криминальных группировок возникла жуткая перестрелка, унесшая жизни двенадцати человек. Персонал гостиницы не пострадал, однако был застрелен крупный бизнесмен Ли Ёнбэ, непосредственно связанный с корейской мафией, а также руководитель китайской триады Ван Бэй. Причины и мотивы кровавой бойни выясняются, официальная версия полиции – неразрешимый конфликт из-за разделения сфер влияния группировок в Сеуле, назревавший в течение года. Сегодня утром нам стало известно, что в Кандоне найден мертвым Ву Ифань – личный помощник Ван Бэя, занимавшийся поставками наркотиков в китайский квартал столицы. Полиция разыскивает очевидцев произошедшего, но не исключает, что смерть Ву – это месть корейского преступного синдиката китайцам… Пожилая медсестра, внимательно всматривавшаяся в выпуклый экран старенького телевизора, нависшего над стойкой регистрации, только покачала головой, возвращаясь к заполнению больничной карты. - Ей-богу, уже и на улицу страшно выходить, раз там такая чертовщина творится, и бандиты с пистолетами ходят. Верно, доктор До? - Чего тебе бояться-то, Суён-а? – со смешком отвечает ей коллега, раскладывавшая ампулы с лекарствами по отдельным коробочкам. – Они же друг друга стреляют, до тебя точно не доберутся. Пусть всех их там перебьют, паразитов проклятых. А Вы как думаете, доктор До? - Думаю, что нужно лучше приглядеться к господину Чхве из сто седьмой палаты. Его злобное бормотание и меткие швыряния судном очень подозрительные. Может, мафия ближе, чем мы полагаем, - отхлебнув из пластикового стаканчика безвкусный быстрорастворимый кофе, с серьезным лицом заявляет Кёнсу, постукивая карандашом по бежевому планшету. Женщины на секунду замолчали, переваривая услышанное, а после разразились громким смехом. Мужчина заулыбался в ответ, краем глаза косясь на телеэкран, где как раз демонстрировали фото отеля «Черная Жемчужина» и перечеркнутый желтой предупреждающей лентой главный вход. - Скажете тоже, доктор, - усмехаясь, замечает медсестра Суён. – Хотя зятек этого старого пердуна недели две назад угрожал доктору Ча. Говорил - если за его родственником будут плохо ухаживать, всей больнице мало не покажется. Поэтому в качестве профилактики Чхве получил от меня дополнительную клизму. Чтобы не сказали, что и его стулу уделяется недостаточно внимания. - Ты слишком жестока, Суён-а, - с притворным изумлением замечает вторая женщина, а затем вновь обращается к терапевту. – Доктор До, а раньше Вы бы могли предположить, что господин Ли связан с мафией? Он ведь всегда был таким вежливым, обходительным, воспитанным человеком. До сих пор не верю, что он оказался преступником. - Клиника благодарна господину Ли за поддержку и помощь в приобретении необходимой аппаратуры, - морщится, словно от зубной боли, Кёнсу, метко забрасывая пустой стаканчик в мусорное ведро. – Он делал это довольно искренне. Новостной репортаж с темы криминальных войн сменяется на более позитивный обзор свежих кинопремьер, а мужчина уверенно возвращается в свой кабинет, решительно собираясь разобраться хотя бы с половиной бумажных завалов, накопившихся за месяц. Главврач – хён До еще с университетских времен – не так давно заметил, что из-за нагромождений папок и прочего добра Кёнсу вскоре сможет добираться до рабочего места исключительно через окно. И уже успел подарить ему набор юного альпиниста, шутник доморощенный. Доктор с трудом умащивается в скрипучем кресле, сдвигает в сторону стопку толстенных справочников и тянется пальцами за торчащей в подставке ручкой, когда натыкается взглядом на серый прямоугольник знакомой визитки. Хватает ее и подносит ближе к глазам – «Ким Чонин» поблескивает серебром в солнечном свете, а цифры несуществующего мобильного номера до сих пор вырезаны где-то на сетчатке. Полтора месяца. Эти сорок три дня были слишком длинными, молчаливыми и наполненными болезненным ожиданием. Кёнсу все еще ясно помнил горьковатый вкус прощального поцелуя, колючую щетину щек Чонина, его удаляющуюся широкую спину и запах, пропитавший растянутую домашнюю футболку, навсегда въевшийся под бледную кожу. Прикрыв веки, он будто наяву чувствовал нежные прикосновения, горячее дыхание, осторожные касания теплых губ и слова на выдохе. Наверняка важные, однако, совсем неразборчивые. А, открывая глаза, находил самого себя в собственной постели в одиночестве, и сладкое ощущение чужого желанного присутствия развеивалось вслед за утренней дремой. Когда Чонин не пришел в первый раз, по новостям сообщили о массовой стрельбе в Инсандоне. Портрет господина Ли с двумя черными лентами по углам пробыл в холле больницы всего-навсего один день. Руководство клиники не хотело полностью открещиваться от покойного мецената, сделавшего в прошлом щедрые пожертвования, но, тем не менее, не желало заострять внимание на том, что половина дорогостоящего оборудования куплена на деньги мафии. Больным было плевать на умершего незнакомца, персонал немного погудел и посокрушался, удивляясь виртуозной двуличности Ли, а Кёнсу испытал облегчение. Возможно, кому-то это покажется кощунственным, но доктор действительно почувствовал, как его горло прекратили сдавливать воображаемые холодные ладони, и дышать стало намного легче. Он впервые за все время вздохнул полной грудью, так как исчезла прежде нависавшая над ним угрожающая тень ужасного поклонника. Господин Ли появился в жизни молодого терапевта неожиданно и очень напористо. Вечеринка, устроенная больницей в честь заключения выгодной сделки с крупной строительной компанией, была лично для До отправной точкой и началом сперва незаметных, но с каждой последующей встречей все более настырных знаков внимания от бизнесмена. Кёнсу сперва польстило, что его мнением интересуется успешный предприниматель, который чуть ли не в рот ему заглядывал, расспрашивая о Красном Кресте, планах на будущее и научной деятельности. Он даже прочел две крохотные статьи До по вирусологии, вышедшие в медицинских антологиях пару лет назад и всерьез утверждал, что терапевт далеко пойдет. Сейчас у Кёнсу не получалось припомнить, как и когда невольно дал зеленый свет недружеским ухаживаниям Ли, но мог с уверенностью заявить - лично с его стороны никаких намеков не поступало. Бизнесмен был приятным собеседником, интеллигентным и воспитанным, однако иных чувств в душе До, кроме приятельских, не вызывал. Они несколько раз обедали вместе – Ли сверхъестественным образом угадывал время ланча терапевта и составлял ему компанию в кафе рядышком с клиникой. Спустя месяц их общения старший мужчина пригласил доктора на ужин, но получил вежливый отказ, мотивированный занятостью на работе. И тогда для Кёнсу отворились врата персонального ада. Ли упорно дожидался его после ночных смен, предлагая подвезти до дома; присылал дорогостоящие подарки, какие До постоянно возвращал; утомительные звонки с якобы ненавязчивыми разговорами о погоде и делах поступали от него все чаще. А еще, как апогей всего этого абсурда – слежка. Терапевт всегда был наблюдательным и умел сложить два плюс два, поэтому быстренько раскусил первого человека от Ли, околачивавшегося пару дней возле клиники и его дома. Бизнесмен, спокойно выслушав возмущения Кёнсу, оправдывался тем, что тревожится о терапевте и не хочет, чтобы с ним случилось что-нибудь нехорошее. А сам До ясно понимал – тесная клетка Ли смыкается вокруг него с пугающей скоростью. Он боялся старшего мужчины, но не мог переступить через собственное упрямство. Опасался, что в один прекрасный момент тот сделает с ним что-то плохое, но продолжал отказываться от встреч и презентов, судорожно раздумывая над вариантами выхода из ситуации. На окружающих рассчитывать Кёнсу не собирался, потому что чуял – Ли не просто успешный предприниматель, а кто-то более жуткий, и способен навредить друзьям До, добиваясь своих неясных целей. Он задыхался, и после третьего наблюдающего отважился на отчаянный шаг. Обидные слова из тщательно сложенного монолога должны были раз и навсегда разжевать господину Ли, что его подарки и навязчивая якобы опека вместе с ним самим могут пройти прямо по известному адресу. Кёнсу жалел лишь родителей – старики в Йонджу радовались успехам сына и стабильно присылали ему в город свежие овощи и зелень с огорода, даже не подозревая, что их ребенок ввязался в странную игру с пугающим бизнесменом. Однако прятаться в их доме, пережидая бурю, он тоже не стал бы, привыкнув разбираться с проблемами самостоятельно. Терапевт практически осуществил задуманное, но тут в его жизни появляется Ким Чонин, и все старательно взвешенные планы рассыпаются хрупким карточным домиком. Четвертый наблюдающий кардинально отличался от прочих. Смело заявился к нему в клинику на прием, не отнекивался, когда До застал его с поличным напротив больничной парковки, своеобразно шутил и спокойно шел на контакт. И к тому же оказался слишком симпатичным для послушной шавки своего настырного босса. Кёнсу был мгновенно заворожен, чувства против воли всколыхнулись в груди, отзываясь под ребрами чем-то непонятным, и он решил повременить с исполнением придуманного плана, собираясь немного присмотреться к странному четвертому от Ли. Понимая, что исход всего этого все равно один, До позволил себе отсрочить неизбежный финал еще на парочку дней ради Ким Чонина, о каком внезапно захотелось узнать хоть что-то. Практически незнакомый мужчина с легкостью пленил мысли Кёнсу, и он не готов был расставаться с последним наблюдающим так скоро. С каждым сказанным словом - ведь разговорить Чонина оказалось сложно – он раскрывался, расслаблялся и очаровывал, заставляя сердце Кёнсу сбиваться с налаженного ритма. А уж появившаяся впервые на его губах улыбка, моментально озарившая лицо Кима и превратившая его из серьезного мужчины в молоденького паренька, привела терапевта в восторг. И оказалась завершающим штрихом в зарождающейся неуверенной влюбленности, какой, по идее, совершенно не должно быть. И это нежданное чувство, стремительно разросшееся в душе До за жалкие два дня, ожесточенно спорило с разумом, нудно напоминавшим, что господин Ли-то никуда не делся и пора было что-то делать. Он видел - Чонин также испытывает нечто, явно выбивающееся из первоначальной нейтральной схемы «наблюдающий-объект наблюдения». Кёнсу был счастлив, однако страх медленно скручивался в груди холодными щупальцами и он вновь задыхался, почти слыша, как в затылок злобно сопит вездесущий Ли, будто уже прознавший о неправильных мыслях До. Безысходность крупными буквами повисла над происходящим. Терапевт просто хотел Ким Чонина себе и как можно дольше, но никак не мог его получить. Поэтому Ким Чонин сделал все сам. Пообещал помочь, спрятал ото всех, позволил быть рядом – настолько близко, что Кёнсу в то самое утро не смог больше заснуть, без конца разглядывая его умиротворенное спящее лицо, поглаживая кончиками пальцев колючие щеки и осторожно касаясь губами теплой кожи. Терапевт ловил момент, запоминая каждую деталь, посему спустя сорок три бесконечно долгих дня с легкостью воссоздавал воспоминания, пока не открывал глаза и не возвращался в реальность, в какой Кима рядом не было. Когда Чонин не пришел во второй раз, Кёнсу снова заметил, что за ним следят. Это не мог быть господин Ли, так как мертвецам нечем оплачивать услуги наблюдающих, да и ощущение разительно отличалось от предыдущих. Он совсем не чувствовал угрозы, а неизвестные исчезали раньше, чем терапевт успевал вывести их на чистую воду. Они не шли на контакт, а просто маячили позади неразборчивыми тенями, провожая До на работу и встречая около дома. Словно они и в самом деле присматривали, чтобы с терапевтом ничего скверного не случилось. Чунмён, которому парни господина Ли сломали ногу и который, скрепя сердце, простил Кёнсу, втянувшего его в авантюру с долбанутыми мафиози, помимо жалоб на воняющие пластиком подносы с едой в травматологии и скудный выбор телеканалов, всякий раз с уверенностью диагностировал у друга паранойю. Мол, «этот шизонутый Ли мертв, наверняка ему помог отправиться в мир иной твой молчаливый друг с суровой рожей, поэтому перестань подозревать каждый угол дома». Тем не менее, Кёнсу настаивал на своем. Ведь тогда его робкие надежды, что Чонин жив и скоро вернется к нему, подкреплялись присутствием этих незримых наблюдающих. Иначе кто бы стал ходить хвостиком за обыкновенным сеульским терапевтом, верно? Когда Чонин не пришел в пятый раз, он начал его искать. До знал о жизни Кима целое ничего, поэтому приступил к поискам в том месте, какое изучил досконально. Молчаливый коттедж на отшибе совершенно не изменился с того времени, как он ушел оттуда неделю назад. Ключ лежал на том же самом месте, под грязной кадкой с высохшим цветком, и деревянная входная дверь приветливо скрипнула, пуская внутрь. Все оставалось по-прежнему, но Чонина там не было. Кёнсу за два дня обрыл дом сверху донизу в отчаянной попытке найти хоть малюсенькую подсказку, куда идти дальше. К кому обратиться, у кого спросить и как добраться до мужчины, чей образ не покидал измученных мыслей. Обходив Каннам вдоль и поперек, он наткнулся на клуб «Счастливчик», владельцем которого являлся Чонин. Объявление, небрежно приклеенное к железной двери, гласило, что клуб закрыт, а от серебряных букв, висевших над входом, остался неразобранный кусок «ивчик». Молодой парень, демонтирующий вывеску, ни о каком Ким Чонине никогда не слышал. Телефон, выбитый на визитке, отвечал нейтрально-холодным голосом робота, что абонент недоступен, а номер Бён Бэкхёна и вовсе молчал. Кёнсу по выработанной привычке звонил утром, днем и вечером, вслушивался в неровные гудки на той стороне и забывался очередным сном, где его ласкали теплые и нежные руки, а чужие губы бережно целовали лицо. Представившись братом одного из погибших в инсандонской перестрелке, Кёнсу попытался выведать имена всех двенадцати покойников в полиции, и Ким Чонина среди них не оказалось. Он воспрянул духом и с двойным усердием принялся наматывать круги по городу. Даже после изнурительных смен в больнице пару часов тратил на бесцельные поиски. Он хорошо понимал - бесполезно ходить по Сеулу в надежде, что из ближайшего подъезда ему навстречу выйдет живой и невредимый Чонин, но не мог просто сидеть дома и ждать. День за днем проходили в ожидании чего-то, и когда следующие двадцать четыре часа оканчивались полнейшим ничем, Кёнсу совсем ненадолго позволял отчаянию прокрасться в его разум и сопротивляющееся сердце. «Почему Чонин не возвращается? Неужели он мертв?». Грудь сдавливало тисками, а внутри ныло так сильно, что Кёнсу не мог нормально вдохнуть, и скрючивался на стуле в темноте кухни до тех пор, пока не отпускало. Оставаться в неведении стало худшим вариантом из всех возможных, и До по инерции ходил на работу, общался с коллегами, а потом слонялся по улицам, всматриваясь в лица прохожих, разыскивая лишь одно-единственное, самое желанное. За сорок три дня он восемь раз гонялся за призраками Чонина, постоянно оказывавшимися разными людьми, обдававшими его робкую надежду холодом неудачных ошибок. Чунмён восхищался его упорством и скудоумием одновременно, но не пытался переубедить. Или знал, что без толку, или тоже хотел найти Чонина, выказав ему свое недовольство из-за сломанной ноги. Сегодня, после окончания смены, Кёнсу собирался наведаться в Инсандон к «Черной Жемчужине» - полицейские сняли кордоны и следили за местом преступления не так тщательно, как прежде, в связи с этим терапевт отважился посмотреть на отель собственными глазами. Но сначала нужно было разобраться с небоскребами бумаг и анамнезов, заполнить медицинские карты выписанных больных и написать характеристики интернам-практикантам, и До совсем не представлял, за что хвататься в первую очередь. Когда в дверь его кабинета решительно постучали, Кёнсу, поправив сползшие на кончик носа очки, пробурчал нечто похожее на «войдите» и опять уткнулся в каракули медсестры, записывавшей дневные наблюдения за состоянием здоровья одного из пациентов. Но резко вскинул голову, услышав знакомый хриплый голос, со смешком протянувший: - Добрый день, доктор До. Подвинув черной блестящей тростью стопку голубых папок, к его столу ближе шагнул Бён Бэкхён, улыбаясь добродушно и лукаво. Кёнсу снял очки и протер покрасневшие веки, но визитер после этих махинаций не растворился блестящей дымкой, как это обычно бывает у галлюцинаций. - Ты так смотришь, будто привидение увидел. - А разве ты не оно? - Только по документам. Бён Бэкхён официально мертв и похоронен на кладбище в Пучхоне, - подмигнул терапевту гость, сталкивая на пол очередной толстенный справочник и усаживаясь на стуле напротив. – Да, не всякому выпадает возможность побывать на своих похоронах. Это забавно. - А трость в связи с чем? - Подарок «Черной Жемчужины». Простреленная нога – не самая приятная штука в мире. До разглядывает Бэкхёна, и главный вопрос уже готов сорваться с губ, когда собеседник опережает его, проговорив негромко: - Он жив, Кёнсу. Сердце неровно стучит в ушах и в горле, собираясь через минуту выпрыгнуть наружу, Кёнсу тяжело выдыхает и сглатывает, не сводя глаз с Бёна. - Где он? - Вот здесь, - неожиданный визитер протягивает терапевту клочок бумаги с адресом и автобусный билет. – Рейс сегодня в пять часов. Он ждет тебя, Кёнсу. До хочется крикнуть что-то вроде: «Это я его ждал все эти гребаных сорок три дня!», а еще больше хочется расцеловать Бэкхёна, и грудь распирает от облегчения и радости. От бесконечного счастья. Терапевт вскакивает со стула и делает пару шагов к окну, пряча дрожащие руки в карманы больничного халата. - Что произошло? - Его подстрелили во время перестрелки в «Жемчужине». Босс потерял много крови и чуть не отбросил коньки, но мы успели доставить его к хирургу, работающему на клан О. Его подлатали и заставили несколько дней отлежаться, пока мы с Чанёлем подчищали следы. А потом… мы подчистили еще кое-кого. - Я искал его, - внутри все холодеет, а в горле пересыхает, когда До слышит о том, что Чонин едва не умер. Это ведь из-за него, так же? - Мы знаем о твоих поисках. Ребята О следили за тобой. Они расхваливали тебя перед боссом. Один даже прослезился, расчувствовавшись, рассказывая про твое упрямство. Шеф тогда чуть не сорвался к тебе, а потом нажрался виски вместе с главарем клана О и обслюнявил ему всю рубашку, неся всякую романтическую чепуху, - будто рассказывая о шалостях нерадивого ребенка, гость весело улыбается, покручивая в руках трость. – Во второй раз он чуть не скончался от стыда и похмелья. - Почему вы не рассказали мне ничего? Я чуть не свихнулся, думая, что он… что… - голос До слегка дрожит и он прочищает горло, пытаясь совладать с нахлынувшими эмоциями. - Босс тоже крышей ехал так, что нам страшно становилось. Но он сам решил - пока не устранит всех ублюдков, угрожавших тебе или нам, не раскроется. Прости, но так было необходимо. Кёнсу кусает щеку изнутри и смаргивает набежавшую на глаза влагу – не хватало еще позорно разрыдаться перед Бэкхёном. Он берет со стола графин с водой и жадно пьет прямо из него, не обращая внимания на стекающие по подбородку капли. Утирает рот ладонью и садится обратно на стул, в то время как Бён с вежливым интересом листает подобранный с пола справочник венерических заболеваний. - Знаешь, доктор До, - мягко начинает собеседник, - босс чертовски сильно изменился благодаря тебе. Он всегда был отстраненным и немногословным, вроде долбанной музейной статуи; никем особо не интересовался, на общих попойках клана молча напивался и не пытался поддерживать разговор. Ли любил это равнодушие в нем, а мы с Чанёлем ждали, когда же наступит тот чудесный день и скорлупа безразличного, заносчивого говнюка лопнет, показав настоящего босса. Иногда мне казалось, что он и в клан пошел только потому, что ему предложили, ведь разборки и мордобои ему вообще не нравились. Но тут появился ты и все пошло наперекосяк. Не могу сказать, что отрезанный палец и дыра в боку добавили боссу очарования, но видеть его эмоции, искренние переживания и даже смех – это охренительно круто. Он – сильный мужик, но говоря о тебе, он превращается в неуверенного, заикающегося подростка и я никогда не устану подкалывать его по этому поводу, - смеется Бэкхён, щуря глаза и постукивая пальцем по набалдашнику трости. – Так что не старайся вбивать в свою голову всякую фигню о вине за раны босса, ладно? Губы Кёнсу подрагивают, и он сжимает ледяными пальцами колени, пытаясь унять дрожь от волнения и новостей, свалившихся оглушающим комом после сорока трех дней молчания. Сердце колотится и рвется, но до заветных пяти часов еще целых сто восемьдесят минут и он должен взять себя в руки, пускай тоже бессознательно хотелось напиться и обслюнявить кому-нибудь рубашку. - Но это же действительно из-за меня. - Нет, это из-за того, что господин Ли не понимал значение слова «нет», - резко отрезает Бэкхён. – Кстати, ты уже купил телефон? Запиши номер. - Зачем? - Чтобы дорога не казалась тебе чересчур длинной.

* * *

Чунмён в последний раз назвал друга влюбленным придурком и пожелал удачи, а потом сообщил, что начинается его любимый сериал и он больше не может разговаривать. Странное дело, но поломанная нога, оказывается, имеет побочный эффект в виде превращения молодого мужчины в пожилую, кряхтящую бабульку. Кёнсу с улыбкой спрятал телефон в карман и подышал на продрогшие ладони, дожидаясь, пока в автобус погрузится шумная и веселая школьная команда по бейсболу. На лицах взрослых сопровождающих и тренера отпечаталась вселенская печаль вместе с безысходностью, и терапевт невольно им посочувствовал. Он в больнице тоже старался обходить стороной зловещее отделение педиатрии. До помог справиться с большой сумкой пожилой женщине, угостил мятным леденцом заплаканную девочку, чья мать рассыпалась в благодарностях, потому как умудрилась забыть дома любимую игрушку ребенка, и наконец-то уселся в свое кресло. Он ничего не взял с собой кроме телефона и кошелька, и едва не выскочил из больницы в рабочем халате – хорошо, что его, взмыленного, успела перехватить на выходе дежурная медсестра и назидательным тоном сообщила, что на улице середина декабря, а в клинике не так много терапевтов, чтобы один из них слег с воспалением легких. Кёнсу сильно нервничал, его мутило, а ноющий желудок скукожился до размеров грецкого ореха. Он не мог ни на чем сосредоточиться, невидящим взглядом просматривая ленту новостей в браузере смартфона и по кругу читая одно и то же предложение в электронной книге, так и не вникнув в его суть. Прекратив бесполезные попытки отвлечься, доктор уставился в окно на мелькающий за ним городской вечерний пейзаж, думая о Чонине. Пока он не увидит его собственными глазами и не почувствует под ладонями его теплую кожу, До будет считать сегодняшний визит Бэкхёна очередной фантазией воспаленного разума. Хотя автобусный билет оказался настоящим, автобус реально существовал и держал путь до Инчхона, как любезно сообщил пассажирам водитель перед отправкой. Кёнсу так сильно хотелось увидеть Чонина, что сорок три дня ожидания казались глупостью по сравнению с этой утомительной парой часов в пути. Поэтому он старательно удерживал самого себя в кресле, пускай и порывался подойти к любезному водителю и напомнить - кроме тормоза существует еще и педаль газа. Телефон в кармане завибрировал, и терапевт дрожащими пальцами снял блокировку с экрана, видя сообщение, пришедшее с неизвестного номера. «Ты, наверное, сейчас проклинаешь меня, сидя рядом с каким-то вонючим надоедливым соседом, рассказывающим о ста сорока рецептах приготовления кимчхи». Кёнсу улыбается экрану и быстро печатает ответ, косясь на мирно посапывающего паренька в соседнем кресле. «Нет, сосед спокойно спит и у него из сумки пахнет выпечкой». А после добавляет: «Тут скучновато и не с кем поговорить». «А ко мне прицепилась одна пожилая женщина, выпытывающая, где я купил это пальто. Хочет своему сыну такое же». До прыскает со смеху. «Где ты?». «На инчхонском автовокзале». «Зачем?». «Не могу больше ждать. Хочу увидеть тебя». Сердце ёкает, а Кёнсу, с трудом набрав ответное «я тоже», надеется, что по закону подлости их автобус не заглохнет на полпути, у него не закончится бензин и никто не возьмет их рейсовую колымагу с пассажирами в заложники. Потому что он дойдет до чертового Инчхона пешком, если потребуется. Отражение в мутноватом стекле демонстрирует бледные губы и раскрасневшиеся щеки, а терапевт пальцами поспешно приглаживает растрепавшиеся волосы. Всепоглощающее волнение выкручивает внутренности режущей спиралью, поэтому Чунмён со своим саркастичным замечанием: «Ты там не перепутал автобусы и не едешь радостно в какой-нибудь Польгё?» как никогда вовремя. Инчхонский автовокзал больше смахивал на шумный и сверкающий муравейник – десятки суматошно двигающихся людей, гневные недовольные выкрики, новые наставления водителей, громогласные объявления диспетчеров и, неожиданно распевающие рождественские гимны развеселые иностранцы заполняют до основания звуками громадный металлический короб. Кёнсу выскакивает из автобуса, едва не навернувшись на последней ступеньке, и нервно осматривается по сторонам, почти не представляя, как отыщет Чонина в этой жуткой толкотне. Кто-то уверенно хватает его за руку и с силой тянет на себя, вытягивая из окружения топчущейся на месте бейсбольной команды. Кто-то в длинном черном пальто и с несмелой улыбкой на пухлых губах. - Чонин, - на выдохе проговаривает До, с жадностью разглядывая лицо, по которому отчаянно скучал полтора месяца. Синяки и царапины, разукрасившие его кожу в прошлый раз, сошли, однако на правой щеке красовалась новая длинная полоса, затянутая бурой коркой. Мужчина похудел, заметно выделялись заострившиеся скулы, и Чонин выглядел осунувшимся и уставшим, если бы не блестящие карие глаза, наполненные такими откровенными чувствами, что Кёнсу ощутил, как его собственные щеки наливаются жаром смущения. Ким сжимал его запястье осторожно, но сильно, будто боялся - волнующаяся по обе стороны вокзальная толпа отберет у него терапевта. Пальцами он поглаживал ледяную ладонь До, расчерчивая кожу штрихами и нежными линиями, ни на минуту не сводя с него горящего взгляда. А Кёнсу, так много желавший сказать ему, вновь убедился, что им двоим иногда совсем не нужны никакие слова. Прочие шумы стихли неясным гулом где-то вдалеке, и До отчетливо слышал участившийся стук своего сердца, совпадавший с рваным взволнованным ритмом вторящего ему чужого. Он улыбается, наконец-то осознавая, что все происходит по-настоящему и мужчина напротив – живой, существующий, из плоти и крови, а не из сотканных призрачных фантазий, в каких До слепо блуждал сорок три длинных дня. - Пойдем, - Чонин увлекает его за собой к выходу с вокзала, взмахом ладони ловит такси и говорит водителю адрес, вновь нетерпеливо хватаясь за руку Кёнсу, кладя ее на свое бедро и крепко переплетая их пальцы. До подсаживается к нему ближе, они соприкасаются плечами и коленями – терапевт видит промелькнувшую улыбку на губах Кима и сам невольно прячет свою в ворот куртки, исподтишка рассматривая сидящего рядом мужчину. В груди разливалось что-то сладкое и тягучее, будто патока, и волнение острыми импульсами прошивало живот, а кожа покрылась гусиной кожей. Кёнсу безумно хотелось притянуть Чонина к себе за воротник и поцеловать, а после прижаться к нему и пообещать больше ни за что его не отпускать. Он молча захлебывался чувствами и часто моргал, пытаясь прогнать с глаз мутную пелену и ощущал, как подрагивают пальцы внешне спокойного Кима. Такси останавливается около небольшого домика в пригороде, напротив которого – тревожное, шуршащее ночное море. Чонин возится с тарахтящими ключами и только со второй попытки попадает в замочную скважину, пока Кёнсу глубоко вдыхает густой соленый воздух и касается ладонью напряженной кимовской спины. За дверью – темный коридор, ведущий к огромному панорамному окну с заглядывавшим в него плещущимся морем. У До перехватывает дыхание, а Ким сконфуженно шаркает обувью позади. - Ты говорил, что хотел домик у моря. Поселок этот, конечно, не совсем книж… Он не успевает договорить, ведь Кёнсу целует его, жадно и отчаянно, вкладывая в долгожданный поцелуй бушующие внутри эмоции. Чонин на секунду теряется, но сжимает его в крепких объятиях, тяжело вдыхает и забрасывает руки До на свои плечи. Он дрожит так сильно и прижимается губами с таким нежным трепетом, что перед глазами Кёнсу вновь все мутнеет и расплывается, а к горлу подкатывает ноющий комок. - Я так скучал по тебе… - горячий шепот между поцелуями. - Я боялся, что больше не увижу тебя… - Прости, я… - Ким замер, подбирая правильные слова, а До не нужны были извинения. Только Чонин. - Больше не оставляй меня. Я думал, что сойду с ума. Это так страшно – искать и нигде не находить, - голос подводит, срывается, и Кёнсу утыкается лицом в шею Чонина, касаясь губами кожи над воротником рубашки. Чонин целует его в висок и покачивает в горячих объятиях. - Еще страшнее знать, что никогда не найдешь.

* * *

Он просыпается из-за грохота крупных капель по металлическому козырьку и рассматривает мутное, залитое дождем окно, за каким вздымается волнами неспокойное море. Рядом кто-то сопит и зябко кутается в одеяло, прижимая к нему замерзшие пятки и утыкаясь в голое плечо холодным носом. Перед его глазами маячит торчащий взъерошенный хохолок из темных волос, но Чонин расплывается в ласковой улыбке и целует лежащую на его руке макушку, вдыхая смешанные запахи ромашки, мыла и мятного шампуня. Кёнсу возится, устраиваясь удобней, забрасывает на него ногу и жмется так близко, что Киму становится жарко, но он только обнимает терапевта за плечи, дурея от сладкого чувства, бьющегося внутри параллельно влюбленному сердцу. Привычный сосед-одиночество, оглянувшись напоследок, незаметно скрывается среди мутной дождевой пелены, пока проснувшийся из-за шума непогоды Кёнсу нежно целует Чонина и шепотом просит обнять покрепче. А капрал Ли в голове тихонько бурчит, что молокососу Киму в кои-то веки повезло и он не станет совершать глупых ошибок, чтобы растерять с таким трудом приобретенное счастье. И этого приказа Чонин не посмеет ослушаться.