Ультиматум Гидромета

      Ну что ж, раз Пин уже упомянул нашего замечательного огородника, почему бы и не рассказать о нём поподробнее?       Копатыч от невыносимой жары страдал, если не больше всех, то второй после Пина. Причём, если пингвин получил физическую травму, медведя погода крепко подкосила морально. Никто даже себе представить не мог, как надрывалось сердце огородника, когда он видел на грядке очередной пожелтевший куст, обращающийся в прах от малейшего прикосновения.       Но сделать Копатыч ничего не мог. Он и так работал в поте лица, временами забывая о таких важных вещах, как еда и сон. Наконец, когда конечности совсем отказывались слушаться своего хозяина, он с надеждой окидывал оставшиеся кое-где зелёные стебли и уходил спать. Но, как трудолюбивый садовник ни старался и не изводил себя, с каждым днём уцелевших посадок становилось всё меньше и меньше.       Большим спасением для Копатыча стала помощь в виде Кроша и Ёжика. Ребята видели, с каким усердием медведь трудится на своём «поле боя», и решили помочь другу. Достав и собрав старую добрую поливальную систему Лосяша на педалях, друзья втроём принялись за спасение урожая. Пока один крутил педали, приводя в действие многочисленные насосы с водой, двое помогали ему лейками. Проработав таким образом день напролёт, обессиленные друзья еле-еле заползали в медвежью берлогу, засыпая прямо на полу.       На следующий день рыцари Лейки и Шланга снова ни свет, ни заря выходили на битву с неумолимым зноем. Они сражались до последнего кустика петрушки, но жуткое пекло с каждым днём набирало обороты. Так прошла долгая, мучительная неделя, однако друзья, к своему ужасу, не могли не отметить, что от их стараний здоровых растений не стало больше ни на травинку. Игнорируя титанический труд агрономов, огород Копатыча с каждым днём всё больше и больше превращался в выжженное поле.       Поэтому ничего удивительного не было в том, что Крошу сегодня особенно не хотелось выходить из медвежьей берлоги. Обычно кролик самым первым выскакивал из погреба, где друзья спасались от жары в перерывах между работой, разминал затёкшие за ночь конечности, а уже потом будил остальных. Сегодня же боевого настроения у Кроша не было. Он бы вообще ещё спал, сладко посапывая и временами ворочаясь на бревенчатом полу. Ушастого спортсмена разбудил странный скрип и шум откуда-то сверху. — Копатыч, — пробормотал в полусне кролик, — что у тебя там за грохот в огороде?       Ответа не последовало. Крош позвал медведя ещё раз, погромче. Потом ещё раз, потом ещё и ещё. Никто не отзывался. Пришлось кролику самому подниматься с постели, но с трудом разлепив глаза, он обнаружил, что место Копатыча пусто. Растолкав Ёжика, который в ответ только махал руками и что-то бормотал сквозь сон, Крош выбрался из подвала. Вместе друзья вышли в огород. Причиной странного шума оказался Копатыч, который, как оказалось, разбирал и куда-то уносил поливальную систему. — Копатыч, что ты делаешь? — еле ворочая языком, пробормотал Крош. — Как же мы теперь огород поливать будем? — подхватил Ёжик. — А никак, — сурово отозвался медведь. — Не могу я вас, ребяты, больше мучить. Да и сам, поди, не железный. Бесполезно всё это. Спасибо, братцы, вам за помощь.       С этими словами несчастный огородник ушёл в свою усадьбу, изо всех сил стараясь сохранить суровый вид, но всё равно проронив по дороге скупую мужскую слезу, которая прокатилась по пухлым щекам и с шипением растворилась ещё в воздухе.       Расстроенные, друзья побрели домой. Каждый из них, как им казалось, думал о чём-то своём. Ёжик, по мнению кролика, переживал, не завяли ли его кактусы. Сам же Ежидзе думал, что Крош беспокоится о своей любимой розовой скамейке. На такой жаре краска могла полопаться и отстать. Да только на самом деле друзья думали об одном и том же: из головы не выходили Копатыч со своим огородом. Никогда они не видели его в таком отчаянии! А ведь они даже не смогли ему помочь… — Нет уж! — воскликнул Крош так громко, что Ёжик подскочил от неожиданности. — Нельзя так просто сдаваться! Чтоб мне век морковки не жевать, если мы не придумаем, как помочь Копатычу! — Он так переживает, — печально вздохнул его друг-коллекционер, вытирая пот со лба, — даже разговаривает во сне. Сегодня вот я сквозь сон слышал, как он бормотал что-то вроде: «Ребята, там укропчик молодой…» — Вот видишь! Нужно срочно что-нибудь придумать, ёлки-иголки! — Что? Разве мы и так мало сделали? Нет, мы сделали всё, что могли. Но что мы можем втроём против такой жары? Вот было бы нас пятьдесят… или даже сто! И чтобы мы могли вообще никогда не уставать, — Ёжик перевёл дух и только сейчас заметил, как вытянулось лицо его друга. — Крош, ты чего? — Ёлки-иголки, Ёжик, я придумал! — осенённый неожиданной мыслью, кролик даже подпрыгивал на месте. — Скорей к Пину!

***

— Ты можешь даже не уговаривайт меня! Найн и ещё раз найн! — Но почему вы так категорично отказываетесь, друг мой субмаринный? — Потому что это есть абсолютный фантастиш! С каких пор ты стал верить во всякий сказки? Так уже битый час посредством радиосвязи спорили друг с другом два великих техногенных ума Ромашковой Долины. И всё это время механик не мог выпытать у рогатого астронома ответа на один, казалось бы, совершенно простой вопрос: — Почему ты есть такой уверенный в свой правота? — уже в пятнадцатый раз нервно спрашивал пингвин. И каждый раз ответом ему служило лишь какое-то невнятное мычание.       А что Лосяш мог сказать? Почему идея мистического начала природы так охватила его? Он не знал. Почему он вдруг решил, что науке всё-таки подвластно далеко не всё, хотя сам когда-то только так и считал? Он не знал! Всё это повергало лося в уныние, он уже был готов отказаться от своей теории, но оставался ей верен. Тогда Пин повторял вопрос, и всё те же вопросы вновь бегущей строкой проносились в разуме учёного. Так могло продолжаться ещё очень долго, но вдруг нависшую тишину нарушил скрип ворот ангара, куда буквально ворвались запыхавшиеся Крош и Ёжик. Бросив на бегу что-то вроде препятствия, друзья вырвали из копыт остолбеневшего Лосяша микрофон. — Приём! Приём! Пин, как слышно? — наперебой тараторили они, — Пин, где машина для создания этих… симулябсов? Ты её случайно не разобрал? — Э, найн, — растерялся изобретатель, — машина есть в полном порядке, абер зачем она вам нужен? — Всё потом! — подскакивая от нетерпения, ответил кролик. — Дело очень срочное! — Машина находиться в северной части моего склада. Добраться туда можно по дороге, которая отходить от развилки у игровой автомат. Там три дорожки, вам нужна самая первая слева. По этой дорожке надо будет пройти мимо Вечного Двигателя, но немного не доходя до кучи ржавых бочек, нужно будет повернуть направо, а там… — Сто-о-оп, стоп-стоп! — перебил пингвина Крош. — Этак мы с Ежидзе, ёлки-иголки, до зимы по твоей свалке блуждать будем. Попроще никак нельзя? — «…до кучи ржавых бочек… повернуть направо…» — неожиданно вмешался Ёжик. Только сейчас все заметили, что коллекционер всё это время старательно записывал в свою книжечку маршрут, указанный им Пином. — Это всё?       Получив утвердительный ответ, Ёжик спрятал блокнот за пазуху и, поблагодарив изобретателя, выбежал из ангара, жестом позвав друга за собой. Крош удивился, но виду не подал, лишь молча кивнув в ответ, мол: беги, я догоню. — Лосяш, — негромко, чтобы Пин не услышал, обратился кролик к учёному, — ты Пина сильно на сушу не тяни. Сам что ли не понимаешь, как ему тяжело? В такую жару, ёлки-иголки, даже кактус засохнет, что тут про пингвина говорить? — Я всё понимаю, друг мой, — так же тихо ответил ему учёный, как можно дальше отодвинувшись от приёмника, который что-то бормотал и хрипел на ломаном русском, — но я ведь хочу помочь ему, у меня есть способ избавиться от этой беды, но для этого нам необходим Пин, а он… — Боится, — понимающе выдохнул Крош. — Я хотел сказать, сомневается, — вдруг астроном осёкся и застыл, как будто его только что поразило молнией. — Постойте, друг мой бесценный, — Лосяш так разволновался, что схватил Кроша за лапу и так сжал её, что тот чуть было не вскрикнул, — что вы сейчас сказали? — Ай, что Пин боится! — прокряхтел кролик, изо всех сил пытаясь высвободиться из цепких копыт. — Я бы на его месте тоже боялся…ай! Да отпусти ты меня, ёлки-иголки, мне Ёжика догонять надо!       Наконец вырвавшись, Крош кинулся за другом, который уже с трудом виднелся среди кучи металлолома. Обдумывая неожиданно посетившую его мысль, Лосяш так задумался, что вырвать его из раздумий Пин смог только три раза крикнув. — Лосяш! Я подумайт… Мы можем попробовать… твой способ. Я готов выйти на суша. Когда мы можем начинайт? — Завтра, друг мой, завтра! — воскликнул Лосяш. — Мы должны торопиться! — Я-я, — выдохнул Пин и, откашлявшись, отрапортовал. — Завтра в девять ноль-ноль объявляю всплытие субмарины у своей мастерской! Конец связи!       Пин всегда был добряком с мягким сердцем, но стоит ему взойти на борт своих машин, как в голосе его тут же появляются строгие стальные нотки, весь он вытягивается и выпрямляется, как по стойке «смирно». Настоящий бравый капитан! Однако сейчас даже в зычном голосе, которым капитан Пин отчеканил рапорт, слышалась неуверенность. Ничего, об этом позаботится его друг, грандиозный учёный, лауреат Нобелевской премии и просто скромный гений — да-да, друзья, Лосяш!