Человеческие отношения

      Говорят, любовь – удел красивых и молодых. Говорят, любовь похожа на сказку, главные герои которой, как и положено, прекрасны и юны. Говорят, любовь заставляет людей часами шептать друг другу слова любви, как будто погружая их в транс…       А Буцума и Таджима мало говорили. Просто любили друг друга без лишних слов и реверансов. Они давно не были молоды, да и красивыми их назвать было трудно: Буцума – с впалыми щеками, вечно хмурым лицом и глазами, мечущими молнии, создавал впечатление отнюдь не красивого человека, да и тощий, как будто высохший Таджима с его узким лицом, острым носом и цепким взглядом чёрных, как бездна, глаз красотой не отличался. Их внешность могла, скорее, оттолкнуть, нежели привлечь к себе. Наверное, если бы не обязанность иметь наследников, из-за которой им специально подбирали способных родить здоровое потомство партнёрш, у них и детей-то никогда не было бы: какой здравомыслящей женщине придёт в голову ложиться под такого?..        Ни притягательной внешности, ни красноречия, ни запоминающихся улыбок или других скрытых талантов или достоинств – у этих двоих ничего не было.        Тем не менее, шалунья-судьба свела их вместе: несгибаемого и упрямого, как скала, Буцуму и изворотливого и хитрого, словно змей, Таджиму.        Никто из них ни разу не произносил слова любви: они им попросту были не нужны. Бессмысленное сотрясение воздуха. Зачем тратить на это бесценное относительно спокойное время между схватками и перебежками от старого лагеря к новому, если можно вместе повалиться на влажную от росы траву или сухую землю и «любить» друг друга до цветных кругов перед глазами и сорванных от криков глоток?..        Всё началось с секса – случайного, порождённого боевой горячкой и всплеском адреналина. Без прелюдий, без подготовки, без слов – простое удовлетворение дикого животного желания. Таджиме после того раза было особенно плохо – Буцума не нежничал с ним: взял жёстко и резко, не обращая внимания на то, как судорожно выгнулось под ним тощее бледное тело. Учиха бился под ним, как раненый зверь, царапался и кусался, рычал и шипел, глотая текущие из глаз слёзы. Он не испытывал ничего, кроме ужасной боли и унижения. Буцума уже через несколько резких толчков излился внутрь него и вышел, собираясь привести одежду в порядок и спешно уйти,.. но вид измученного Таджимы, распластавшегося на земле, как будто всколыхнул слабый огонёк человечности внутри Сенджу. Он медленно приблизился к нему, притянул к себе и обнял – неуверенно, словно человек, которому впервые доверили подержать на руках младенца. Как мог, залечил повреждения, которые сам же и нанёс в пылу страстного безумия, и даже бережно отмыл от пота, спермы и крови.        Таджима долго приходил в себя. Когда, наконец, сознание вернулось к нему, он лежал в тени большого дерева на расстеленном походном плаще, а сидящий рядом с ним Буцума, стыдливо отведя взгляд, протягивал ему флягу с водой…        Так и завязались их странные отношения. Встречи не на поле боя стали намного чаще, нежели сражения. В основном, конечно, встречались, чтобы сбросить напряжение самым верным способом. Но намного позднее секс стал далеко не главной причиной их встреч. Куда важнее стала простая близость, возможность молча посидеть рядом друг с другом, перекинуться парой ничего не значащих фраз и, может, выпить вместе чего-нибудь крепкого из одной фляги, поочерёдно касаясь губами узкого горлышка…        Никто из них даже мысленно не произносил слова «любовь». Нет. Привычка, привязанность, тяга, желание – как угодно, но не любовь.       Буцума мог сказать, что любит сжимать крупными ладонями почти плоский зад Таджимы, когда тот в порыве каких-то чувств прижимался к нему; мог сказать, что любит видеть его искажённое страстью и удовольствием лицо; мог сказать, что любит водить ладонью по коротким волоскам на его затылке; мог сказать, что любит целовать его сухие обветренные губы,.. Но сказать, что любит самого Таджиму – просто так, ни за что - он не мог. Не потому что это было не так, нет. Просто не понимал значения слова «люблю» и того, как в нём может уместиться столько разных чувств.        Таджима же, в свою очередь, искренне мог сказать, что любит властные, иногда даже грубые и не слишком-то искусные поцелуи жёстких губ Буцумы; мог сказать, что любит вдыхать терпкий запах его сильного тела; мог сказать, что любит прихватывать зубами его смуглую кожу, оставляя на ней тёмные метки; мог сказать, что любит шептать его имя, находясь на грани очередного оргазма… Но простые слова «Я люблю Буцуму» он не произносил даже во сне, хоть они и были истинны и не несли с собой ни капли лжи. Просто слово «люблю» использовалось настолько часто и не по делу, что давно утратило для него свой сакральный смысл.        Как можно сказать о столь интимном чувстве к человеку тем же словом, которое можно использовать вкупе с любым другим?..        «Я люблю выпить»        «Я люблю суши»        «Я люблю этот дом»        «Я люблю Буцуму»        Чушь какая-то.        Безымянное тёплое чувство связало этих двоих – кровных врагов и соперников – неразрывными узами. Мимолётные улыбки, брошенные ненароком взгляды, редкие слова и едва ощутимые касания – во всём этом прослеживался отзвук этого чувства.        Никто не смотрел на Буцуму так, как Таджима.        Никто не касался Таджимы так, как Буцума.        Время шло, чувство крепло, отношения становились всё более доверительными, они стали частью двух душ, с рождения погружённых в жестокий мир войны.        И именно это чувство спасло их от неё.       ***        Два клинка одновременно пронзили два тела. Кровь Сенджу и Учиха, стекая по вздрагивающим телам на землю, перемешивалась и образовывала большое тёмное пятно. Кровь двух легендарных враждующих кланов ничем не отличалась от любой другой.        Кровь у всех красная.        Вокруг них продолжалась яростная битва, но, казалось, им было совершенно не до неё. Крики боли, звон металла, удары мёртвых тел о землю, треск ломающихся костей, шипение горящей плоти – всё это как будто ушло далеко на задний план.        Таджима улыбнулся – слабой, но искренней улыбкой. С уголков его губ стекали тонкие тёмно-красные дорожки, кожа ещё больше побледнела, а дыхание стало частым и неровным.        - Вот и всё… - прохрипел он, глядя в глаза Буцумы. В его взгляде не было боли, не было страдания. Наоборот. В глубине тёмно-карих глаз – так же, как в чёрных глазах Учиха, - была искренняя, хоть и тихая радость.        Первым силы покинули Таджиму. Его ноги подогнулись, и он рухнул прямо в слабые объятия Сенджу. Буцума, прежде способный носить тощего Таджиму на руках, как будто тот вовсе ничего не весил, теперь не выдержал этого и тоже упал – на колени, прижимая умирающего возлюбленного к себе. Он чувствовал, как вместе с кровью жизнь покидает и его. Клинок Таджимы вошёл в его грудь так же, как его собственный – в него. Перед глазами темнело, руки дрожали, но Буцума собирал все оставшиеся крохи сил и не размыкал объятия. Таджима, уткнувшийся лицом в его плечо, только улыбался.        - Мы свободны, Буцума… - просипел он и дрожащей окровавленной ладонью коснулся груди Сенджу. – В Том мире нет войны… Там… Там нам ничто не помешает… быть…        Он судорожно вдохнул воздух, и Буцума невольно обнял его покрепче. Сил на слова у него не было, да и слов, в самом деле, тоже. Все его чувства сейчас отражались в этих объятиях.        Он не разомкнул их и не отпускал уже мёртвое тело возлюбленного до тех пор, пока жизнь не покинула его самого.        Эти двое умерли по-настоящему счастливыми.