Закат на Олимпе

      

10 апреля 1912 года, 10:46

      Интересно, сколько отчиму потребуется выпить для того, чтобы его нелестные отзывы в мою сторону прекратились? Я согласен, согласен с каждым его словом, но это уже становится невыносимо. Почему бы матери не заступиться за меня? Ах, да. Хвалёная любовь. Как прозаично.       Хорошо, что со мной всегда моя верная «Underwood» [1]. Единственная, кто действительно заслуживает любви. Ещё лучше, что ни матери, ни отчиму даже не придёт в голову посмотреть, о чём пишет их «драгоценный» сын. А о чём я пишу? И главное зачем? Кажется, мечта стать писателем давно стала несбыточной. Бизнес — вот, чему стоит посвятить себя целиком и полностью! Каждодневные встречи с людьми, которые тебе неинтересны, слащавые речи и многочисленные обманные пути, всё это для того, чтобы загрести побольше денег. А после прибыть на вокзал Ватерлоо, демонстрируя миру новенький Форд модели Ти, сесть на поезд, арендованный специально для высшего общества, и отправиться в порт Саутгемптона. Разумеется, мне нравится быть в достатке, было бы странно, будь это не так. Но иногда, всё же, излишний пафос кажется чересчур приторным на вкус. Подумать только — каюта на пароходе за 800 фунтов! Что это за судно такое? Или же люди действительно настолько помешались на пестрящей роскоши?       Мне тоскливо. Я не хочу в Нью-Йорк. В Лондоне у меня не так много друзей, но они хотя бы есть. В Штатах я буду совершенно один. Знаю, что мы поселимся в каком-то богом забытом замке. Кто вообще живёт в замках? Это ведь прошлый век. Нет, определённо, мне нужно бежать от этого. Бежать сломя голову, пока семейные устои окончательно не затянули меня в…       — Чарльз! Бога ради, ты когда-нибудь расстанешься с этой чёртовой машинкой?       — Что?       Юноша медленно отнял руки от затёртых клавиш, переведя взгляд на сидящую рядом женщину. Та с пеной у рта доказывала, что таскать с собой пишущую машинку глупо, что от неё больше вреда, чем пользы, ведь клавиши дребезжат так громко, что «голова готова расколоться, как сваренное всмятку яйцо».       — Мама, ты ведь не была против, когда я…       — Молчи, Чарльз. Мне и без того дурно.       Качнув головой и непонимающе посмотрев на мать, юноша небрежным, почти нервным движением поправил волосы. Но едва он собрался вернуться к своим записям, как поезд дёрнулся и резко остановился. Послышался громкий гудок, вмиг заложивший уши. Но гудел не поезд.       — До порта ещё нужно добраться, а Титаник уже слышен, поразительно! Широко улыбнувшись не слишком ровными зубами, женщина вскочила с места, едва не потеряв шляпку. Мужчина, который сидел напротив, со скучающим видом опустил развёрнутую газету и флегматично посмотрел в окно.       — Автомобиль уже подъехал. Постарайся вести себя подобающе мужчине, Чарльз. Я не намерен наблюдать, как возле меня и матери ошивается неопрятный мальчишка.       — Да, сэр.       Пока мать и отчим обсуждали предстоящее путешествие, Чарльз спрятал пишущую машинку в специальный футляр, любовно проведя по нему ладонью. Листы, пустые и заполненные, он убрал в свою личную сумку, которую повесил на плечо. Матери не нравился такой вид сына, она просто не понимала, что юноша может сам справиться с вещами, не нуждаясь в услугах носильщика. Но если в иных аспектах Чарльз был покорен и слушался мать, то здесь он никогда бы не пошёл против себя. Не отдал бы женщине свои записи. Ни ей, ни кому-то ещё. Зарисовки, наброски, цитаты, напечатанные или бегло записанные вручную — всё это было слишком сокровенно. Слишком важно для него. Хотя и значимость таких мелочей никто, кроме юноши, не осознавал.       Когда они, добравшись до порта, вышли на улицу, Чарльза, довольно хрупкого для своих лет, едва не снесло гулом бушующей толпы. Крепче сжав ладонями машинку, юноша начал боязливо оглядываться, не понимая, почему людей так много. Но едва взгляд бирюзовых глаз наткнулся на «виновника» ажиотажа, сознание словно окутал вакуум. Он был наслышан о новом лайнере класса «Олимпик» [2], но всё-таки не был готов к настолько ошеломляющему зрелищу. Титаник поистине походил на судно богов. И мечтательный Чарльз уже видел, как с небес к трапу (или, как выражались моряки — сходне) спускается облачённый в белоснежные одеяния Зевс.       По высоте судно можно было сравнить с десятиэтажным домом. А в длину оно и вовсе занимало несколько кварталов. При этом то великолепие, что олицетворял собой лайнер, не могло оставить равнодушным даже самого заядлого брюзгу. Новый, ослепительно чистый, объятый ещё не до конца пропитавшейся краской. Человек рядом с этим титаном выглядел никчёмным муравьишкой. Впрочем, именно эти насекомые, с виду никчёмные, строят из ничего настоящие шедевры. Люди недалеко от них ушли.       — Хватит мечтать, Чарльз! Скоро отплытие, а мы ещё даже не заняли каюту!       — Отплытие только в полдень, мы всё успеем. Юноша устало вздохнул, опустив голову и оглядев покрасневшее лицо матери. Да, пожалуй, она была права в том, что он слишком замечтался. Чарльз коротко кивнул женщине и направился вслед за отчимом к трапам. Там их встречали двое стюардов в идеально выглаженных костюмах. Пока мать-болтушка беседовала с персоналом, её сын вновь позволил себе поднять голову чуть выше, чем ему было позволено. Любопытство никогда не одобрялось, но именно поэтому нерастраченный в детстве интерес преследовал Чарльза до сих пор. Он покусывал нижнюю губу, которая, будучи и без того яркой, раскраснелась ещё сильнее. Взгляд чистых голубых глаз блуждал с одной трубы на другую. Всего их было четыре. Четыре гигантских цилиндра, застывших в изящном наклоне. Они напомнили Чарльзу жерла вулкана, которые воочию ему видеть не приходилось. Но богатая фантазия всегда дополняла скучную обыденность яркими картинами, которые вырисовывало воображение. Именно поэтому юноша таскал с собой машинку — он обожал запечатлевать своё вдохновение на бумаге. Жаль только, что нельзя было сесть прямо на сходне и начать печатать.       — Чарльз Фрэнсис Ксавьер.. записал. Можете подниматься. И добро пожаловать на Титаник!       Матери юноши пришлось силком тащить его под локоть к палубе, пока тот вновь витал в далёких облаках.

***

      

10 апреля 1912 года, 21:47

      Стоянка в Шербуре длилась почти два часа, наконец-то я был представлен самому себе! Сказать по правде, я люблю свою мать, но длительное нахождение в её обществе очень выматывает. Тем более, когда ты находишься на корабле, где нет путей отступления, только если головой в воду. Это ограниченное пространство, пускай и такое огромное.       На самом деле назвать Титаник обычным «кораблём» просто не поворачивается язык. В моём случае это перо. К сожалению, возлюбленную Вуди (это звучит намного лучше, чем «Underwood») пришлось убрать, иначе я разбужу матушку боем клавиш. Она настаивает, чтобы я ночевал с ней в одной комнате, пока отчим проигрывает целые состояния в покер. Разве можно отказать несчастной женщине?       Я не болтлив. Я одинок.       Стоит вернуться к Титанику.       Внутри он ещё прекрасней, чем снаружи. Это действительно не просто корабль, не просто судно, это Райский остров, бороздящий океаны. Здешние интерьеры могут легко потягаться с убранством самых великолепных гостиниц и отелей. Я видел богатства и роскошные условия, поэтому могу сказать с уверенностью — Титаник их превосходит. Потому что он не вычурный, несмотря на всю роскошь. Здесь нет излишней позолоты, нет чрезмерного пафоса. Интерьер настолько гармоничен, что даже я, со всем своим скептицизмом и занудством, отдаю должное создателям этого чуда. Тем более, мне всегда нравился запах новой мебели. Она в изяществе исполнена из ароматных дуба и клёна, тонкость резьбы которых поражает воображение. А в совокупности с бархатно-мягким бельём это действительно выглядит превосходно. Если бы я мог, я весь путь провёл бы в этой каюте. Затворничество мне уютней, чем прогулки по широким палубам.       Однако даже за пределами нашей обители я видел много прекрасного. Конечно, я не демонстрирую перед матерью свои эмоции, это её шокирует. Она слишком привыкла к недовольному лицу. В этом ни её, ни моя вина. Я должен быть мужчиной — сдержанным и лаконичным, так говорит отчим. Не то, чтобы мне не хотелось его расстраивать.. мне просто не хочется выслушивать его мерзкий голос.       Я вновь отвлёкся.       Наша каюта имеет выход на личную прогулочную палубу. Это здорово, ведь там нет лишних людей. Но трапезничать, так или иначе, приходится в обществе толстых мультимиллионеров. Я рад тому, что во время обеда мог насладиться красотой интерьера, а не лицезреть исключительно их довольные морды.       Обеденный зал пестрит богатством и утончённостью. И блюда в нём соответствующие. Сегодня на обед подавали целых девять блюд. Такова она – роскошь. Абсолютно новые столовые приборы, мы – первые, кто к ним прикоснулся. Ягнёнок с мятным соусом был действительно невероятно вкусным. Если бы не навязчивое чавканье отчима прямо над ухом, я бы назвал этот обед одним из лучших в моей жизни. Слышал, здесь есть ещё и кафе, и даже ресторан с незамысловатым французским названием «A la carte» [3]. Туда можно зайти в любое время. Возможно, во избежание компании родственников, я буду ходить именно туда.       После обеда отчим отправился в курительную. Думаю, он и сейчас в ней. Боюсь, к его возвращению сладкий аромат дерева будет не так слышен. Скорее всего, за игрой в карты они обсуждают часовую задержку Титаника в порту Саутгемптона, перемывая косточки команде лайнера. Никогда не понимал, куда взрослые так торопятся. Неужели они совершенно не ценят жизнь? Впрочем, лучше бы мы больше не опаздывали, выслушивать недовольства пьяного мужчины просто невозможно.       Мать потащила меня в зал отдыха, когда отчим, наконец, нас оставил. Там пришлось наигранно улыбаться вплоть до самого вечера, разговаривая с женщинами преклонного возраста. И ни у одной из них нет хоть сколько-нибудь симпатичной дочери, вот досада! Была одна служанка — кареглазая, смуглая, действительно красивая. Но моя пятиминутная влюблённость, увы, вынуждена была сгореть уже на выходе из зала — отчим не простит мне брака с «обслуживающим персоналом».       Надеюсь, когда-нибудь я обрету свободу.       Юноша вздрогнул, когда потрескивание догорающей свечи стало чересчур навязчивым. Переведя взгляд на подсвечник, Чарльз качнул головой и задул фитиль.       — Никогда не успеваю дописать всё, что планировал.       Вздохнув, юноша сел на софе, оглядев спящую на кровати мать. Та похрапывала, спрятав глаза под ночной маской, что говорило об очень крепком сне. Не боясь её разбудить, Чарльз встал, крепче обмотавшись кофтой и подняв с тумбы ещё тёплый подсвечник. Проведя пальцем по вязкому воску, Ксавьер вновь вздохнул, после чего наклонился к софе. Всё-таки оставив огарок свечи на тумбе, юноша спрятал листы исписанной бумаги под подушкой. Затем он направился к двери, тихонько открыв её, выйдя в зал, объединяющий несколько комнат. Даже такое большое помещение казалось захламлённым, потому что повсюду стоял багаж миссис Ксавьер. Это была та часть, которую она не доверила специальному багажному отделению. Вещей было столько, будто у женщины была целая орава детей и ещё десять мужей. Но ни Чарльз, ни его отчим не смели препятствовать ей в этом плане, ибо это грозило извержением вулкана и взрывом эмоций.       Когда Чарльз приоткрыл стеклянную дверь, которая вела на их личную прогулочную палубу, его тёмные волосы растрепал прохладный ветер.       Улыбнувшись ярко-красными губами, юноша вышел из помещения, восхищённо вдохнув аромат солёной воды. Титаник направлялся к побережью Ирландии, чтобы сделать там ещё одну, последнюю свою остановку. После этого их ждал открытый Атлантический океан.       — Быть может, всё не так уж и плохо? — шепнув это себе под нос, Чарльз улыбнулся шире, начав вглядываться в тлеющий на горизонте закат. Юноша часто разговаривал сам собой. Всё от того же одиночества. Осознавая его, Чарльз ещё не достиг того возраста, когда юношеский максимализм полностью выпускает сознание из своих цепких лап. Разумеется, многие надуманные проблемы зачастую казались юноше слишком пугающими. Но и не все его душевные терзания были беспочвенными.       Отца Чарльз не знал, мать редко о нём рассказывала. Сколько себя помнил, юноша воспитывался своим «дражайшим» отчимом, который, в сущности, недолюбливал пасынка. Однако это не мешало мужчине обеспечивать юношу всем, в чём тот нуждался. И за это Чарльз был благодарен ему. Впрочем, юный Ксавьер, всё-таки унаследовавший фамилию от родного отца, знал, каким огромным состоянием обладает. Знал, что в Америке у него есть недвижимость. Но юноша никогда не вдавался во все эти тонкости, всецело доверяя их отчиму. Возможно, опрометчиво. Возможно, напротив, мужчине стоило доверять. Чарльз во многом ещё оставался мечтательным ребёнком, поэтому довольствовался тем, что воображал себя знаменитым писателем. Видел себя в окружении фотографов и журналистов, представлял, как будет делиться с репортёрами идеями для новых книг…       — О-о, какие люди!       Юноша резко обернулся на голос, вздрогнув. Отчим направлялся к двери апартаментов, держа в руке недопитую бутылку шампанского. По его походке можно было судить о нетрезвом состоянии мужчины. И Чарльз знал, что в такие моменты от отчима лучше держаться подальше.       — Я уже ухожу.       Сдавив пальцами ткань кофты, юноша действительно поспешил юркнуть в каюту, словно маленькая мышка. Не то, чтобы он боялся отчима. Чарльз просто слишком хорошо его знал. И не хотел в очередной раз выслушивать то, какой он, пасынок, плохой и безответственный.

***

      Утро 11 апреля было ветреным и холодным. Дамы, в сопровождении служанок прогуливающиеся по палубам, отчаянно кутались в меха. Их булькающий хохот, как казалось Чарльзу, был сравним с криками толстых чаек.       Юноша практически до полудня был вынужден сопровождать мать, которая лицемерно хвасталась своим сыном перед новоиспечёнными подругами. А те, в свою очередь, были в восторге от юного Ксавьера, каждая пророча ему в жёны свою несимпатичную дочь. Но, как уже говорилось ранее, Чарльз предпочитал посматривать на служанок, нежели на хозяйских дочек. Их собственная прислуга состояла в основном из эмигрантов — полных дам в летах и чернокожих мужчин. И отношение в семье к обслуживающему персоналу было весьма посредственным, Чарльз никогда не видел, чтобы мать болтала о чём-нибудь со своей горничной. Впрочем, миссис Ксавьер обеспечила своих слуг личными комнатами в апартаментах, поэтому жаловаться им точно не приходилось.       Когда женщины, наконец, ушли в курительную комнату, Чарльз поспешил сбежать от них. Сам он не курил, хотя отчим неоднократно высмеивал юношу за это. Отказ от сигарет казался ему поступком далеко не мужественным. Но Чарльз попросту пропускал замечания мимо ушей, вечно витая в облаках. Наверное, столь остро выраженная мечтательность была результатом забитости и некой робости. Чувствуя себя неуверенно из-за постоянно проявляющихся комплексов, Чарльз начал отдаляться от реального мира и погружаться в свой собственный, воображаемый. Находясь в окружении репетиторов, юноша грезил о зелёной лужайке, которая была усыпана яркими цветами. Он мечтал, как ляжет в мягкое облако из сладких бутонов, как скрестит пальцы за затылком и будет изучать облака. В одном из них он увидит очертания лица матери, которая улыбается ему. Но постепенно улыбка начнёт исчезать, на смену ей придёт недовольная гримаса. Взгляд светлых глаз переметнётся на другое облако, более пористое, похожее на пенку с варенья. Чарльз представлял вкус этого нежного лакомства, водя языком по тёмным губам, закрыв глаза и что-то мечтательно нашёптывая...       А после его ударяли указкой по лопаткам, возвращая из страны грёз каждый раз. Вновь и вновь. Вновь и вновь…       Уши заложило оглушительным гудком, Чарльз едва устоял на ногах, ибо перед глазами потемнело. Рассеянно ухватившись за бортик, юноша тяжело отдышался, пытаясь оглядеться и понять, куда он забрёл. Он настолько погряз в своих фантазиях, что не заметил, как преодолел достаточно большое расстояние. В итоге он каким-то чудом оказался на палубе E, которую, как и накануне вечером в Шербуре, подготавливали к посадке новых пассажиров. Здесь обитали представители второго класса, поэтому в принципе было странным, что Чарльз умудрился сюда забрести. Впрочем, этому было объяснение — юноша мог замечтаться настолько, что не обращал внимания на то, как юркал в ту или иную лазейку. Жаль только, что потом приходилось долго объяснять отчиму и матери, как так Чарльз не дождался автомобиля после занятий, а отправился в вольное путешествие на другой конец города…       Порт ирландского Квинстауна, как и во французском Шербуре, не мог уместить габариты Титаника. Поэтому посадка пассажиров вновь производилась в паре километров от порта, куда прибыли тендеры с весьма говорящими названиями — «Ирландия» и «Америка». Они доставили пассажиров к собрату Олимпика, после чего те могли свободно подняться на лайнер. В этот раз на корабль прибыли 124 новых пассажира, среди которых большую часть занимали представители третьего класса. Однако Чарльз не имел удовольствия наблюдать за тем, как они поднимаются через новые порталы. Палуба E, как и говорилось ранее, была предназначена для прохода пассажиров второго класса. И как ни странно, на Чарльза практически не обращали внимания, хотя по его одежде можно было понять, что юноша явно не из семьи среднего достатка. Но, судя по всему, эти наивные голубые глаза ещё не были застланы пеленой пафосной надменности. Поэтому мальчишка легко путался в ногах обслуживающего персонала, при этом выслушивая замечания, но, разумеется, никак на них не реагируя. А когда суматоха с посадкой стала чересчур взбалмошной, Чарльз вовсе вытащил из кармана яблоко и нагло облокотился на перила лестницы, начав наблюдать за проходящими в массивные двери людьми. Он звучно грыз фрукт, периодически утирая рукавом текущий по подбородку сок.       — Но сэр, в списках пассажиров третьего класса уже числится фамилия Леншерр. Вам на другой трап.       — Что значит на другой трап? Это ошибка, чёрт возьми, я же сказал — я менял билет!       — Не нервничайте, сэр. И это вам придётся оставить за пределами борта.       Чарльз с интересом выглянул из-за стенки, перестав жевать яблоко и оглядев виновника торможения на сходне. Высокий мужчина с густой рыжеватой бородой мрачно оглядел стюарда, после чего вытащил изо рта сигарету и скрылся в широких дверях, толкнув плечом какого-то другого пассажира. Он вернулся через пару секунд, уже без сигареты, остервенело выдернув у стюарда свои документы и, покрепче сжав ручку небольшого чемоданчика, взошёл на палубу. Несчастному стюарду пришлось бегло дописывать фамилию скандалиста, после чего паренёк, наконец, смог переключиться на другого человека.       — А ты что уставился?       Юноша едва не подавился яблоком, кусок которого он никак не мог проглотить. С трудом сглотнув и вздрогнув, Чарльз вжался в стенку, испуганно вытаращившись на мужчину, который остановился в паре шагов от него.       — Где лестница?       Чарльз, разумеется, не вымолвил ни слова, лишь в ступоре пронаблюдав за пассажиром. Тот тяжело вздохнул, что-то пробурчав себе под нос и вскоре скрывшись за поворотом.       — Таким грубиянам точно место с этим вшивым отребьем третьего класса. А?       Юноша опомнился, резко переведя взгляд на полную женщину, которая к нему обращалась. Та была одета просто, но не бедно. И то, что она сумела позволить себе билет за тридцать франков, судя по всему, очень ласкало её самолюбие.       — Он просто один.       — Что, сынок?       — Этот мужчина. Он один.       Женщина с непониманием изогнула тонко выщипанные брови, после чего надула губы и, взяв под локоть прошедшего контроль мужа, направилась к каютам. Пару раз она обернулась к Чарльзу, всё ещё пребывая в недоумении. Но юноша забыл о даме сразу же, как только её массивное тело скрылось за поворотом. Перед глазами стоял образ бородатого мужчины с хриплым голосом, измученным взглядом и красивыми, покрытыми тонкими струйками вен руками.       «Он не грубиян. Он просто устал. Интересно, что же так его измотало…»       Чарльз бездумно запустил руку в карман брюк, начав теребить серебряные часы на цепочке, доставшиеся ему от отца. Однако вдруг юношу словно пронзила молния, он резко вытащил часики, едва не выронив, после нервным движением и не с первого раза открыв их.       — Опоздал!       Разочарованно выпалив это, юноша бросился к лестнице, которая вела на палубу D, откуда, собственно, он и пришёл. Обед уже начался, мать явно не одобрит то, что сын так непозволительно задержался. И вновь ему предстоит выслушивать нравоучения. Впрочем, Чарльз не был особенно сильно расстроен. Он гордился своей прогулкой. И поэтому через минут двадцать, запыхавшись и пытаясь уравнять дыхание за столом, юноша достал из кармана маленький блокнотик. Пока мать недовольно что-то ворчала, пытаясь зачесать руками растрепавшиеся волосы сына, тот сделал несколько новых заметок.       

11 апреля 1912 года, промежуток между 11 и 12 часом

      На Титанике собрался самый разношёрстный социум. Но любая светская дама остаётся в первую очередь женщиной. Даже изнемогая от морской болезни, она будет стоять на палубе с гордо выпрямленной осанкой, делая вид, что чувствует себя восхитительно. Надеясь, что тонна пудры скроет зеленоватый оттенок её лица.       Персонал отзывчивый, но измотанный. По выражению лиц некоторых стюардов можно сделать предположение, что Титаник совершает уже десятый рейс, причём без остановок.       У миссис Гудман просто очаровательная дочь. Восьмилетний ангел во плоти. У неё огромные фиалковые глаза и белокурые кудряшки, уверен, мягкие, как облако. Это самый очаровательный ребёнок, которого я когда-либо видел.       Леншерр.       Предположительно немец, хотя и похож на ирландца. У него густая рыжеватая борода.       Он глубоко несчастен и одинок, это всегда видно по глазам. Они у него добрые. И красивые.       Последнее слово было неуверенным жестом перечёркнуто тонкой карандашной линией. Чарльз спрятал блокнот в кармане и принялся за трапезу. В этот раз ему подали запечённую с овощами утку.

***

      

11 апреля 1912 года, 09:54

      Холодно, как в морозильной камере. До прибытия корабля ещё много времени. Не забыть доработать чертежи.       Мужчина вдохнул горячий дым сигареты, закрыв записную книжечку и спрятав её во внутреннем кармане пальто. Нащупав там же билет, Эрик успокоился и вновь ухватился пальцами за сигарету, выдохнув носом белую дымовую струйку. Взгляд глаз-хамелеонов был устремлён к горизонту, выискивая там пятнышко прибывающего судна — самого крупного и комфортабельного в истории. Впрочем, Леншерр не разделял восторг снующей по мостику толпы. Для него, как и для многих других, тоже начиналась новая жизнь. Но Эрик слишком устал, чтобы восхищаться даже таким событием, как путешествие через Атлантику.       Он был скрытен, молчалив, редко улыбался без весомого повода. За тридцать (пускай ещё и неполных) лет жизни мужчина повидал слишком много плохого. Зачастую сам был зачинщиком мрачных событий, вовлекая себя в различные авантюры. Всё началось в тот день, когда на глазах мальчишки была убита его мать. Эрик так и не смог полюбить другую женщину хотя бы на сотую долю так же сильно, как любил её. В тот страшный для него день что-то надломилось в ребёнке, сделав совсем ещё юного мальчика взрослым. А теперь он уже окончательно достиг той стадии, когда мог назвать себя взрослым мужчиной. Он и был таким. Взрослым, расчётливым, порой даже жестоким. И эта жестокость нашла выход — Эрик отомстил убийце матери. Но стало ли ему легче? Ни капли. Ведь вернуть женщину он уже не мог.       Леншерр не был совсем одиноким, у него оставался отец. Который, впрочем, проникся сыном лишь теперь, когда тому и самому впору было иметь ребёнка. Но нет, Эрик погряз в пучине обыденности и замкнулся. С отцом, который остался жить в Польше, мужчина виделся редко. А когда тот заплакал, узнав о намерении сына переехать в Америку, Эрика это даже не тронуло. Наверное, он до сих пор, даже спустя много лет, не мог простить отцу смерть матери. Тот вряд ли что-то мог сделать, но… но. Не получая от родителя ласки и тепла в детстве, Эрик перестал нуждаться в ней теперь. Забрав из дома свои немногочисленные вещи, а именно — единственный приличный костюм, Леншерр уехал через неделю после приезда.       Он уже несколько лет жил в окрестностях ирландского Квинстауна, работая инженером на заводе. Эрику, как ни странно, нравилась его работа, он неплохо разбирался в механике. Но, как и любому нормальному человеку, Леншерру хотелось достичь в жизни большего, чем он обладал на тот момент. И Америка была лучшим вариантом для начала новой жизни. Многие называли «счастливым билетом» отплытие в Нью-Йорк. И Эрик тоже видел для себя многочисленные перспективы. Даже открытие собственного дела. Мужчина, несмотря на своё прошлое, был отличным дипломатом. И самым главным было то, что он верил в себя. Верил, что у него всё получится.       За несколько дней до отплытия Титаника Эрик с удивлением обнаружил отца в комнате, которую снимал. Тот объяснил свой приезд тем, что хотел в последний раз увидеть сына. И Леншерр-младший прекрасно понимал, что они действительно больше не увидятся. Но сам мужчина не испытывал сильных душевных терзаний по этому поводу. Однако его отца съедало изнутри осознание того, что за всю жизнь он не дал сыну ничего. Эрик всего добился сам. Пока отец напивался до состояния овоща, оплакивая жену, юноша искал пути к лучшей жизни, чем у него была. Обучился инженерному делу, после в довольно юном возрасте покинул родной дом, а спустя ещё несколько лет нашёл ублюдков, которые надругались над матерью. И теперь, к тридцати годам, Эрик хотел не то, чтобы остепениться, но окончательно забыть тёмное прошлое и стать уважаемым человеком. Содержать отца ему надоело. Эгоизм дал корни в сознании Леншерра, он уже не мог испытывать угрызения совести. Хотя бы потому, что мужчина не был виноват перед отцом. В отличие от того.       — Прощай, отец.       Коротко кивнув старику, Эрик покинул квартиру, в которую он больше не вернётся. За все дни до отплытия Эрика они с отцом так и не поговорили. Вот только уже в порту мужчина вдруг обнаружил, что вместо третьего класса на билете указан второй. Отец подменил билет сына, выкупив его у какого-то торгаша. Это всё, что Леншерр-старший мог сделать для своего ребёнка. Так рано выросшего и так поздно понявшего, что отец не безнадёжен. Хотя, разумеется, первым желанием Эрика было вернуть билет, поменяться обратно. В конце концов, эта трогательная забота была несколько нелепой, отец Леншерра не понимал, что лучше бы было просто отдать сыну деньги, в которых тот наверняка нуждался. Но этот акт доброй воли был спонтанным решением. Эрик даже не был уверен, что у отца остались деньги на обратный путь в Польшу. Но было поздно, уже прибывало судно, которое отвезёт Леншерра в гавань Корка, туда, где уже бросил якорь Титаник.       — Прощай, папа.       Впервые за много дней Эрик улыбнулся, бросив в воду окурок и посмотрев куда-то в гущу толпы. Скорее всего, где-то там был отец. Где-то там осталось его прошлое.       На борт «Ирландии» Леншерр поднимался уже другим человеком.

***

      And Ireland, long a province, be       A nation once again! [4]       Эрик облокотился на бортик, наблюдая за людьми, которые подпевали завыванию волынки. Плачущий Евгений Дейли, пассажир третьего класса, играл эту лиричную мелодию, навсегда прощаясь со своей родиной. С трапа сходили журналисты и фотографы, которых пустили на борт Титаника, пока тот был на стоянке. Но вот, около двух часов дня, лайнер снялся с якоря и был готов к отплытию.       Стоит упомянуть о том, что даже Эрик, лишённый яркого спектра эмоций, был поражён увиденным. Трансатлантический пароход, ещё даже не завершив свой первый рейс, уже стал настоящей историей. Он вызывал восхищение как у бедных, которые обычно плевались на роскошь, так и у богатых, которые, по сути, должны были привыкнуть к подобным зрелищам. Но нет, Титаник являлся настоящим феноменом. Величайшим судном, которое когда-либо спускалось на воду Атлантического океана.       Когда тендеры «Америка» и «Ирландия» оказались накрыты мощной тенью собрата Олимпика, начался хаос. Прибывших пассажиров приветствовали те, что уже находились на палубах Титаника, отчего гул стоял поразительный. На тендерах тоже царила оживлённость — на борт лайнера рвалась пресса, которую всё же допустили на корабль. Особой спешки не было, разве что со стороны людей, которые жаждали как можно скорее ступить на путь новой жизни — на палубы британского парохода. В остальном никто не торопился, даже несмотря на то, что по расписанию Титаник уже немного запаздывал.       Поднимаясь на борт, Леншерр надеялся, что путаницы с билетом не будет. Однако его опасения оказались не напрасны. В итоге мужчине пришлось простоять на трапе дольше остальных, отчего он выкурил полторы сигареты. Затянуться в последний раз не дали, что взбесило Эрика ещё сильнее. Внешне спокойный, на самом деле мужчина был безумно вспыльчив, действуя по зову импульсов и даже неких инстинктов. Но понимая, что другого шанса уехать не будет, Эрик взял себя в руки и показательно сбросил сигарету в воду. После этого он, наконец, поднялся на борт Титаника, немного растерявшись; не зная, куда идти. Вида Эрик не подал, разумеется, натянув на лицо маску непоколебимости и холодности.       — А ты что уставился? — нервно выдохнув это в сторону пялящегося на него юношу, Леншерр крепче сдавил ручку чемодана. Но только после этого мужчина смог полноценно разглядеть мальчишку, которому на вид было лет пятнадцать. Эрик обратил внимание на яркие губы юноши, красные, как у девчонки. Впрочем, даже не у всех женщин был настолько спелый цвет губ, как у этого паренька.       — Где лестница? — Эрик посчитал своим долгом задать этот вопрос, чтобы не выглядеть дураком в глазах стюардов. А вот юноша не казался тем, перед кем мужчине могло стать стыдно. Паренёк казался настолько несуразным, что Леншерр в жизни бы не предположил, что этот юноша — один из самых богатых пассажиров лайнера.       «Глухой, что ли.. ну его к чёрту»       Громко шмыгнув носом, Эрик отвёл от юноши взгляд сероватых глаз и направился дальше по коридору. После он довольно быстро сориентировался, найдя нужное направление, в котором находилась его каюта.       Разумеется, каюты второго класса не были такими роскошными, как в первом. Но не были они и такими бедно обставленными, как комнаты для пассажиров третьего класса. Можно сказать, что Эрик оказался в золотой середине между напыщенной роскошью и скромной безвкусицей. Впрочем, Титаник был тем судном, на котором себя комфортно ощущали все, даже самые бедные люди. Например, пассажиры третьего класса питались исключительно отборными продуктами, такими как варёный картофель, свежий хлеб, бифштексы и каша, причём на молоке! Да, это были не деликатесы, которыми питались в первом классе. Но многие эмигранты ранее и такого никогда не пробовали.       Однако речь не о них. Ведь Эрику повезло оказаться посреди более презентабельного убранства. Кровать в его каюте была двухъярусной, но сделанной из качественного красного дерева. Пользуясь отсутствием соседа, Леншерр занял верхнюю койку, обнаружив шторку, которой можно было закрыться для уединения. Титаник был очень продуманным кораблём.       Помимо кровати в комнате находились гардероб, диван и туалетный столик, а также, разумеется, столик с умывальником. В общем, здесь было всё для того, чтобы путешествие до Америки стало комфортным для пассажира. У Эрика даже поднялось настроение, ведь он ожидал условия похуже, а после нескольких лет жизни в тесной комнатке, которая раньше была кладовой, каюта и вовсе казалась Леншерру целой квартирой.       Оставив вещи, Эрик покинул жилое помещение, желая осмотреться. Сейчас большая часть пассажиров была на палубах, потому что многие хотели пообщаться с прессой, другие, не имеющие возможности контактировать с репортёрами — просто на них поглазеть. Леншерр же изучил коридорный лабиринт, побродил по библиотеке и даже нашёл парикмахерскую. Почесав бороду и отметив, что нужно будет сюда наведаться, Эрик, наконец, вышел на свежий воздух.       And Ireland, long a province, be       A nation once again!       Как раз в это время начала играть волынка, которой подпевали ирландцы, прощаясь с родиной. После мелодия плавно перетекла в «Плач по Ирландии». Облокотившись на бортик, Леншерр начал наблюдать за вспомогательными судами, которые уже готовились к отплытию. Как и Титаник, сошедший с якоря. Только вот пути их расходились в совершенно разные стороны. Здесь, в гавани Корка, в шести с половиной километрах от Квинстауна, разделялись два континента — Европа и Северная Америка. Оставляя позади себя множество стран, Титаник направился в сторону Соединённых Штатов. В новую жизнь для сотен людей. В своё первое и последнее путешествие, которое будет длиться целую вечность. Сноски: [1] — пишущая машинка, которая производилась в Нью-Йорке (с 1895 по 1959 год). Одна из самых популярных пишущих машинок того времени. [2] — Титаник является вторым трансатлантическим лайнером класса «Олимпик». Титаник был крупнее своего собрата с одноимённым названием, а на момент ввода в эксплуатацию являлся самым большим судном в мире. [3] — «По желанию» [4] — «A Nation once again» - своеобразный гимн народного движения за независимость Ирландии.