Закат на Олимпе

11 апреля 1912 года, 16:34

      Пускай звучит это вульгарно, но мои пальцы страшно истосковались по любимой Вуди. Наконец-то я могу её коснуться. Она прекрасна. Никогда не спорит со мной, а в редких опечатках виноваты мои собственные руки. Вуди действительно лучшая женщина на земле. Если бы я мог, я бы вечно жил только с ней вдвоём. И больше никого.       К слову, погода улучшилась, как только берега Ирландии оказались далеко позади. Уверен, что к вечеру на небе не останется ни единого облачка. И было бы здорово, так можно лучше разглядеть чаек. Чайки — поразительные птицы. Они гордые и временами даже злые, во всём ищут свою выгоду. Селятся близ больших городов, чтобы пользоваться услугами мусорщиков. После обрастают жиром и становятся ленивыми настолько, что уже не боятся вмешательства в личное пространство. Проще говоря — совсем как люди. Такие же эгоистичные и высокомерные. Удивительно…        — Господи, да что я такое пишу?       Чарльз резко выдернул из пишущей машинки страницу, грозясь смять её и забросить куда-нибудь подальше. Впрочем, лучше так не рисковать, ведь во время уборки гувернантка может обнаружить бумагу. Вряд ли она станет читать, но вот мать и отчим…        — К чёрту, — несмотря на столь резкий тон, Чарльз довольно бережно сложил лист напополам и спрятал в папке с остальными бумагами. Вперемешку с документами там был запрятан его дневник.       Откинувшись к спинке кресла, Чарльз тяжело вздохнул, заложив руки за голову. Он, наконец, уединился в своей личной комнате. Под предлогом головной боли юноша отчаянно бежал от навязчивых родственников, желая хотя бы минутку побыть наедине с самим собой. Печален тот факт, что живя в одной из крупнейших кают Титаника, Чарльз был едва ли не самым стеснённым человеком. Контроль, который устраивали родители, страшно давил на юношу. Поэтому он был забитым и неуверенным в себе, не чувствуя сил ощутить себя взрослым. А редкие выпады в сторону родственников всегда заканчивались скандалом. И Чарльз редко выходил из споров победителем. В общем-то, никогда.       Взгляд бирюзовых глаз какое-то время бродил по потолку, после перекинувшись на стены, сделанные из дорогих деревянных панелей. Между пластинами из красного дерева в некоторых местах находились вкрапления плотных обоев, которые были освещены яркими светильниками. Комната была сильнее заставлена, чем спальня родителей, но Чарльзу нравилось многообразие предметов. Юноша сам по себе был барахольщиком, но зачастую его вкусы не совпадали с видением матери. Поэтому комната Чарльза в их квартире была обставлена вычурно пафосно и совершенно безвкусно.       «Интересно, как живут люди второго класса…»       Юноша поймал себя на мысли, что невольно представил в голове образ Леншерра. Мужчина, которого Чарльз видел днём, хорошо запомнился Ксавьеру. Возможно даже больше, чем остальные.             «Третий класс — отребье. Так говорит мама и её знакомые. Не думаю, что люди там плохие, но условия у них явно ужасные. А вот второй класс…»       Ярко-красные губы тронула лукавая улыбка. Любопытство Чарльза взяло над ним верх, юноша решил, что обязан получше исследовать дальние палубы. Мальчишеский интерес взыграл в нём со всем детским распутством. Ксавьер даже готов был заплатить стюардам, лишь бы они дали ему возможность гулять там, где мать с отчимом ни за что его не найдут.        — Юноша, ты до сих пор не собрался? Твой отец ждёт тебя!        — Он не мой отец.        — Что, Чарльз?        — Ничего…       Вздохнув, Чарльз накрыл пишущую машинку атласным полотном, после чего поднялся и хмуро оглядел мать. Та никогда не спрашивала разрешения, нагло врываясь в комнату сына. Поэтому к шестнадцати годам у юноши совершенно отсутствовала личная жизнь. Он не мог ничего, кроме как иногда сбегать на страницы личного дневника. Там его хотя бы не могли коснуться.        — Я приду через пять минут, мама.        — Очень надеюсь, — надув губы, женщина довольно громко хлопнула дверью. Чарльз тяжело вздохнул.       В этот раз его собрались силком тащить в курительную, где собирался клуб бизнесменов — сборище толстых и обмокших в поте мужчин лет за пятьдесят. Отчим, разумеется, решил вовлечь пасынка в этот океан безумия. Но, скорее всего, мужчина просто хотел в очередной раз погрузить Чарльза в совершенно некомфортную для юноши атмосферу. Быть может, его отчим отчасти был садистом — ему нравилось издеваться над мальчишкой. Нравилось выставлять его посмешищем, учитывая, что Чарльз ничего не мыслил в предпринимательстве. И больше всего мужчине нравилось знать о том, что пасынок из-за него плачет почти каждую ночь.       Юноша уже несколько раз планировал побег из дома. Но каждый раз его останавливало чувство страха перед неизвестным. В какой-то мере, всё же, Чарльз был маменькиным сынком — он боялся общества, боялся самостоятельности. И даже несмотря на то, что в глубине души он начинал испытывать к семье едва ли не ненависть, юноша не мог далеко уйти от неё. Он был полностью зависим от родителей и не был готов покинуть свою зону комфорта. Поэтому каждый раз он убеждал себя в том, что любит мать. И что отчим — не такой уж плохой человек. Но, увы, в действительности он был плохим. Злобным, жестоким, но всё-таки немного благородным. Ведь он не отдал Чарльза в какую-нибудь отдалённую от дома школу. Хотя в этом была исключительно заслуга матери — она не представляла себе, что будет жить далеко от сына. Но по большой ли любви она это делала — вопрос. Скорее всего, общество юноши просто стало для неё привычкой.       Надеюсь, друзья отчима заиграются в карты и быстро обо мне забудут. Не думаю, что моя аллергия на табак позволит долго сидеть в курительном зале. Жаль только, что об этом недуге все забыли.       Чарльз сделал эту запись в дневнике, запечатлев её уже от руки. Он тяжело дышал, гневаясь. Юношеский максимализм кипел в нём горячо и больно, руки подрагивали, настолько Чарльз был раздражён. Разумеется, он начинал себя жалеть, разумеется, он чувствовал себя самым одиноким человеком на планете. Такие переживания свойственны большинству молодых людей его возраста. Зачастую проблемы молодёжи — надуманные. Но юноша ещё не понимал этого, он был вспыльчив и импульсивен. Конечно, под слоем инфантильности скрывался совсем другой человек — рассудительный, начитанный, вынашивающий множество интересных идей, мыслящий масштабно и креативно. Но пока ещё юный Ксавьер не до конца сформировался, не достиг той ступени взросления, когда мнение и давление окружающих становятся не важны. Сейчас он лишь злился — на окружающих, иногда — на самого себя. Только вот агрессия не находила себе иного выхода, кроме как на бумаге. Чарльз не мог сказать отчиму, что не хочет идти с ним. Неведомый страх душил в нём любые попытки проявления мужественности. В конце концов, юноша сам был виноват в подобном к себе отношении — его не воспринимали всерьёз. А менять что-то было уже поздно. Стоило сделать это, когда в детстве отчим впервые его ударил. Теперь же путь исправления был закрыт для Чарльза. И он понимал, что если в Америке ничего не поменяется в его собственном поведении, он так и будет всю жизнь зависеть от капризов родителей. А когда их не станет, пилить его начнёт навязанная отчимом жена…        — Чарльз Фрэнсис Ксавьер!..        — Я уже иду.       Юноша торопливо зачесал волосы, после чего спрятал во внутреннем кармане пиджака блокнот и поспешил покинуть комнату.

***

       — Что же, непривычно гладко, а?        — Да, благодарю! — Эрик даже позволил себе усмехнуться, махнув рукой цирюльнику и выйдя из парикмахерской. Мужчина действительно не мог привыкнуть к гладкости кожи лица, периодически касаясь его пальцами и задумчиво ухмыляясь. Он, наконец, привёл себя в порядок, благодаря чему теперь выглядел лет на десять моложе.       Ужин особенно порадовал изголодавшегося по горячей еде Леншерра. В последнее время его режим был совершенно сбит, мужчина едва ли успевал закинуть что-нибудь в рот, прежде чем завалиться спать после тяжёлого трудового дня. А на Титанике, можно сказать, для Эрика наступил своеобразный отпуск. Он не был обязан вскакивать в пять утра и идти на завод, не был вынужден стирать руки в мозоли. Мужчина, наконец, мог просто отдохнуть — как от физической работы, так и от моральной тяжести. Ему безумно не хватало этого.       Обеденный салон второго класса находился в кормовой части палубы D. Здесь могли разместиться примерно четыреста человек. Рассаживаясь за длинными столами, гости могли насладиться меню из шести предложенных блюд. Эрик отужинал морским окунем, который был запечён и подан под острым соусом. На гарнир мужчина взял варёный рис — более менее привычное для него блюдо. Запить всё это довелось вкусным кофе, который окончательно сформировал настроение Леншерра, оставив мужчину крайне довольным.       Вечером Эрик решил прогуляться вдоль всего корабля, чтобы увидеть корму Титаника. Иронично, но путь мужчине предстоял неблизкий. Поэтому к тому моменту, как Леншерр оказался в кормовой части задней палубы Титаника, близился закат. Впрочем, даже теперь Эрик не горел особым желанием возвращаться в каюту. За несколько лет жизни в Ирландии он уже насиделся в тесных помещениях. И хотя каюта казалась мужчине роскошной, Леншерр всё-таки предпочёл ей свежий морской воздух.

11 апреля 1912 года, приблизительно восьмой час вечера

      Мы уже довольно далеки от берегов Ирландии. Европа осталась позади. Не знаю, зачем пишу это. Говорят, вести дневник сейчас модно. Может, пора начинать следовать моде? Ведь впереди Америка.       Холодает. Но погода удивительно спокойна. Абсолютный штиль. Это успокоит женщин. Я видел многих, которые паниковали. Наверное, такое путешествие действительно должно пугать. Но я давно ничего не чувствую.       Людей на корме всё меньше. Спешат в свои роскошные каюты или бассейн. Такая глупость.       После текста бумага блокнота была исчерчена ровными тонкими линиями. Эрик сутуло сидел на лавочке, сосредоточенно выводя карандашом какую-то конструкцию. Лёгкий ветерок, создаваемый скоростью летящего лайнера, развевал тёмную чёлку мужчины. Всё же, он не был силён в переносе своих мыслей на бумагу. Лучше ему давались различные чертежи, механизм которых он мечтал воплотить в реальность. Но для этого ещё предстояло найти себе место в новой жизни, которую он собирался начать.       Народ действительно постепенно рассеивался. Дамы складывали свои кружевные зонтики и, ухватив под руку кавалеров, спешили покинуть палубу. Эрик знал, что в зале отдыха сейчас проходят какие-то увеселительные мероприятия, но сам мужчина не особо любил тесниться в толпе. Поэтому он остался сидеть на лавке вплоть до тех пор, пока солнце окончательно не скатилось к горизонту. Его яркие лучи поцеловали океанские воды, начав постепенно в них опускаться. В итоге Эрику довелось наблюдать один из самых красивых закатов на земле — закат над Атлантикой. И хоть Леншерр был довольно скуп на эмоции, даже он понимал всю красоту увиденного.       Малиновое небо начинало медленно темнеть со стороны проложенного Титаником курса. Редкие облака растворялись, обнажая свет далёких ледяных звёзд. Эрик закутался в кофту, так как стало ещё холоднее. При этом он уже стоял возле бортика, наблюдая за тем, как макушка солнца исчезает под покровом океана.        — К-как может он.. кха-кха!       Леншерр обернулся на сиплый голос позади себя, который едва ли был слышен из-за боя волн о крепкие стенки лайнера. На противоположной стороне кормы появилась невысокая фигура молодого человека, который ухватился за перила, низко склонив голову за бортом и начав отчаянно кашлять. Эрик нахмурился, решив сначала, что у паренька просто не всё в порядке с головой, или же что он попросту мертвецки пьян. При этом мужчина огляделся, отметив, что на палубе больше никого нет. Даже рабочий персонал куда-то делся, судя по всему, они с парнишкой оказались одни.       Сквозь кашель юноши периодически были слышны какие-то не то стоны, не то рыдания. Эрик плотнее сжал между пальцев сигарету, нахмурившись и отвернувшись от незнакомца, тот начинал раздражать. Его нытьё и всхлипы оказались очень навязчивыми, поэтому даже расстояние в целую палубу не могло избавить Леншерра от этого отвлекающего фактора. В конце концов, мужчина сдался, нервно сбросив в воду практически целую сигарету и стремительным шагом направившись к парню. Однако заметив, что ногами тот уже забрался на нижнюю перекладину бортика, Эрик вновь нахмурился и произнёс довольно громко:        — Эй, ты же не собираешься спрыгнуть?       Юноша вздрогнул от неожиданности, едва не соскользнув головой в воду, учитывая, что его корпус был сильно наклонён вперёд. Эрику пришлось сделать резкий шаг вперёд и ухватить парнишку за плечо, отчего тот совершенно потерял равновесие и упал спиной на Леншерра, повалив его на пол. Эрик ударился затылком, айкнув, когда юноша выпрямился и несколько раз ударил мужчину по груди.        — Не трогай меня, кретин! — выпалив это, юноша вскочил на ноги, широко раскрытыми глазами смотря на Эрика и тяжело дыша. Лицо юноши, мальчишки даже, было залито слезами, в целом выглядел он довольно жалко. Утерев ярко-красные губы рукавом помятого пиджака, сквозь слёзы паренёк пронаблюдал за тем, как Леншерр неторопливо встаёт на ноги. А когда тот выпрямился, юноша всё-таки рискнул задать вопрос. — Какое право ты имеешь меня хватать?!        — Парень, у тебя с головой всё в порядке? Я подумал, что ты собрался сброситься за борт.       Голубые глаза юноши стали ещё больше, что казалось невероятным. Он тряхнул головой, прижав дрожащую ладонь к волнистым волосам, после ответив:        — Я что, похож на идиота? — его губы вновь задрожали. Он даже и не думал спрыгивать, считая самоубийство, ещё и совершённое подобным образом — показательной глупостью.        — Очень похож, парень. Очень похож, — Леншерр вдруг издевательски улыбнулся, обнажив ряд ровных и поразительно острых зубов.        — Хватит звать меня так.. «парень»! Меня зовут Чарльз, — лицо юноши залилось густой краской.        — Ходишь по лезвию ножа, Чарли, — Эрик заметил, как на этом обращении юноша вновь гневно задрожал. Но Леншерра подобная реакция начинала забавлять. Однако выражение его лица вдруг стало серьёзным, почти даже пугающим. — Подотри сопли и успокойся. Ты ведь действительно мог упасть. Но не нужно благодарности.       Разведя руками, Эрик достал из кармана пачку сигарет и сам подошёл к бортику, начав наблюдать за темнеющим океаном. Чарльз же смотрел на мужчину в полнейшем замешательстве. Он ещё не отошёл от шока после падения, а из-за этого странного кадра мысли в голове совершенно перемешались. Однако юноша горделиво задрал голову, после чего с невозмутимым видом вернулся к перилам и вновь на них облокотился. Но, что странно, астматический приступ прекратился, Чарльз наконец-то продышался. И теперь он мог ясным взглядом оценить расстояние от места, где он стоял — до воды. И понять, что упасть он действительно мог, даже вопреки своим желаниям.        — Спасибо.       Эрик вытащил изо рта сигарету, с удивлением во взгляде обернув голову к парнишке. Тот стоял примерно в метре от мужчины, с улыбкой смотря на его лицо. Но когда Леншерр уже собирался как-то съязвить, Чарльза вдруг осенило. И он узнал в лице своего неожиданного спасителя того самого Леншерра, которого юноша видел в полдень. Сейчас лицо мужчины не было запрятано под густой бородой, да и в целом он выглядел посвежевшим и отдохнувшим. Именно поэтому Чарльз узнал его не сразу. Да и сам он находился в шоковом потрясении какое-то время.        — Что ты так уставился на меня? — бровь Эрика едва заметно дёрнулась, его начал напрягать пристальный взгляд Чарльза. А тот вдруг начал подло хихикать. Леншерр снова нахмурился. — Да скажешь ты, наконец, что такое?        — Нет.. ничего. Просто при нашей первой встрече всё началось с похожего вопроса.       Чарльз вновь тихо рассмеялся, при этом, всё же, кашлянув несколько раз. Но его мрачное настроение как-то вмиг улетучилось, внимание юноши переключилось на мужчину, который теперь представлял ещё больший интерес для мальчишки. А когда Эрик в очередной раз непонимающе пожал плечами, Ксавьер снисходительно вздохнул и вдруг изобразил, как хрустит воображаемым яблоком. Леншерр помотал головой, но после и к нему пришло озарение. Мужчина узнал Чарльза, в первую очередь, по неестественно ярким для юноши губами. Вспомнил, как эти самые губы касались кожицы искусанного яблока, когда сам он, Эрик, только-только поднимался на борт Титаника. Губы Леншерра вдруг растянулись в кроткой, но искренней улыбке. Он отвёл взгляд, тоже глухо усмехнувшись.        — Да, теперь я тебя вспомнил, Чарли. Я ещё подумал, что ты немой.        — Вы уже который раз допускаете странные мысли на мой счёт. Мало того, что немой, так ещё и с суицидальными наклонностями…       Эрик натянуто улыбнулся, поражённый тому, насколько дерзок юноша. После Леншерр коротко кивнул.        — Да, уже вижу, что язык у тебя длинный.        — На самом деле нет. Это всё последствия шока.       Чарльз так и не переставал улыбаться Эрику, наблюдая за мимолётными изменениями мимики его лица. Леншерр не был падок на яркие выражения эмоций и красочный спектр движений. Порой мужчина напоминал собой застывшую ледяную статую. И лишь его глаза говорили о том, что он живой. Поразительно глубокие, добрые, красивые глаза…        — Эй, ты меня слушаешь?       Ксавьер опомнился от раздумий, когда Эрик поводил ладонью возле лица Чарльза. Потерев пальцами лоб, юноша виновато хмыкнул, взглядом говоря Леншерру, что он его не слушал. Впрочем, мужчина вполне спокойно на это отреагировал. Он вновь улыбнулся, на этот раз уже как-то устало. Положив локти на перила, он продолжил смотреть на парнишку. Тот, в свою очередь, тоже молчал какое-то время. Но вскоре юноша не выдержал, откинувшись поясницей к перилам и, сложив руки на груди, спросил:        — Как вас зовут?        — Какое значение это имеет?        — Интересно.        — Настолько сильно?        — Не слишком, но для общего развития…        — Эрик.        — Леншерр?        — Леншерр.       Чарльз самодовольно ухмыльнулся, в то время как мужчина смотрел на юношу со снисхождением. Тот начинал казаться ему не просто забавным. Эрик поймал себя на мысли, что впервые за много лет он не хочет покинуть собеседника, что разговор его не тяготит.        — Ты что же, телепат?        — Вы немец?        — А это ты откуда знаешь? — Эрик начал говорить с более тёплой интонацией, но всё ещё снисходительно. — Точно телепат.        — Мне так кажется.        — Отчасти.        — Как это?        — Это так, что можешь считать меня немцем, но родился я в другой стране.        — В какой же?        — Этого тебе точно знать не следует, парень.        — Я Чарльз.        — Я Эрик.       Юноша недовольно надул губы, после же плотно их сжав, нахмурившись. Ему казалось, что Леншерр попросту издевается над ним. И в какой-то мере, впрочем, так оно и было. Но в голосе Эрика не ощущалось злой иронии. Он был заинтересован в беседе.        — Вы бизнесмен?        — С каких пор на «вы», Чарли?        — Но…        — Когда ты на меня упал, я слышал более лестное обращение.       Щёки Чарльза вновь запылали. Но он выдержал взгляд Леншерра и собственного не отвёл. Держась ладонями за перила, юноша бегло оценивал внешний вид Эрика, отметив, что тот хорошо выглядит для своих…        — Сколько тебе лет?        — Чарли, слушай, тебе пора возвращаться к своим родителям.       Эрик отстранился от перил, выпрямившись, последний раз затянувшись практически истлевшей сигаретой. После мужчина сбросил её за борт, спрятав руки в карманах брюк и хмуро оглядев Чарльза. Улыбаться он перестал. Как, впрочем, и Чарльз. Юноша скрестил руки на груди и отвёл взгляд.        — Можешь уходить. Я всё равно останусь тут.        — Спасибо за позволение! — Эрик не выдержал и несколько раз довольно звучно хохотнул, что лишь больше разозлило Чарльза. Заметив недовольную мину того, Леншерр вздохнул и пожал плечами. — Послушай. Я гожусь тебе если не в отцы, то в старшие братья — точно. Я вижу, что тебе хочется найти себе компанию здесь. Но поверь мне, Чарли, я — последний претендент, которого ты должен рассматривать на такую роль.        — Ничего я не.. о чём ты вообще говоришь! Мне не нужна никакая компания.        — Ну да, как же.       Чарльз едва ли не прорычал что-то недовольно, но после вдруг успокоился и странно улыбнулся. Пригладив свои волосы, юноша деловито изогнул бровь, склонив голову на бок и лукаво оглядев Леншерра.        — А если я предложу тебе выпить за мой счёт, ты передумаешь?        — Вот как. Твои родители не накажут тебя?        — Да при чём тут мои родители!        — Тихо-тихо. Идём выпьем, Чарли, но платить буду я.       Вновь пожав плечами, Эрик кивнул Чарльзу и направился к лестницам. При этом мужчина не переставал загадочно улыбаться. Он сам этого не ожидал, но мальчишка поднял ему настроение. Учитывая, что день в целом оказался удачным, так теперь ещё Леншерр не чувствовал себя совсем одиноким. Разумеется, он привык к одиночеству, и ему даже было комфортно постоянно быть одному. Но, как и у любого человека, у него случались приступы жгучего желания просто поговорить с кем-то. Сосед по каюте не выглядел особо разговорчивым, но вот этот странный паренёк чем-то привлёк Леншерра. И даже сумел его разговорить.       Чарльз же совершенно не понимал, что творит. Обычно он никогда не заговаривал ни с кем так открыто и даже нагло, как в этот момент — с Эриком. Юноша казался всем стеснительным и замкнутым, да что там, он сам себя таковым считал. Но отчего-то теперь ему хотелось в пыль стереть сложившиеся у всех стереотипы о нём. И своё к себе отношение Ксавьер тоже хотел изменить. Перестать быть слащавой неженкой. Именно поэтому Чарльз вновь пригладил волосы и, сделав невозмутимое лицо, направился вслед за Эриком. Наплевав на то, что для него давно начался комендантский час, установленный матерью.

***

       — Нужно было уйти, Чарльз.        — Я же сказал — всё в порядке.        — Нет, не в порядке, ведь…        — Мы уже здесь. Достаточно, Эрик.       Юноша впервые назвал своего нового знакомого по имени. Но то, как он произнёс это имя, вмиг отрезвило Леншерра и действительно помогло ему успокоиться. Он сам не знал, почему это произошло, но мужчина замолчал и направился вслед за Чарльзом.       Они пришли в кафе «Parisien» [1], которое находилось в кормовой части надстройки на палубе B. И за его посещение пришлось заплатить, так как оно являлось частной собственностью. Для Чарльза это не было проблемой, юноша, увы, или нет, с детства вращался в денежном круговороте. Он был приучен везде и за всё платить. А вот Эрику стало безумно неловко, он не намеревался тратить деньги. И учитывая, что цена за вход мгновенно сжигала ту сумму, что он потратил бы на заказ…        — Я заплачу! — широко улыбаясь, заявил Чарльз, доставая чековую книжку из кармана пиджака. Разумеется, это не понравилось Леншерру, но препятствовать было поздно, юношеский напор был колоссальным. В итоге Эрик даже не заметил, как они оказались за столиком, самым отдалённым от входа. Юный Ксавьер мгновенно схватил меню, начав с энтузиазмом его изучать.        — Что ты будешь пить, вино? Это кафе действительно напоминает Париж, должно быть, здесь очень хорошее вино…        — Чарльз, я верну тебе деньги, как только…        — Угомонись, пожа-а-алуйста. Просто скажи, какое вино ты пьёшь!        — Чарльз…        — Эрик.       Леншерр тяжело вздохнул, мрачно смотря в голубые глаза юноши.       «При первой встрече он был похож на оборванца. Он и сейчас на него похож. Но при этом это избалованный, вредный, приставучий мальчишка…»        — Хорошо, тогда на моё усмотрение.       Чарльз поднял голову, переведя взгляд к подошедшему официанту. Улыбнувшись ему, юноша показательно заговорил на ломаном французском:        — Apportez-moi.. apportez-nois! Sʼil vous plait… — Ксавьер опустил взгляд к меню, поведя пальцем по написанным названиям. — Dessert.. tarte aux pommes fines.. et le vin rouge. Merci!       Самодовольно улыбнувшись, Чарльз отдал меню официанту и горделиво выпрямился, смотря на Эрика. Мужчина же лишь странно улыбался, после обернув голову к официанту и кивнув ему. Леншерр был неплох в языках и прекрасно понял, что Чарли заказал для них яблочный пирог и сухое красное вино. Юноша совершенно не разбирался во вкусовых сочетаниях, Эрик сделал вывод, что Ксавьер никогда не выпивал.        — Что ж.. значит, ты плывёшь первым классом? — мужчина откинулся к спинке изящного стула, скрестив руки на груди и начав смотреть на Чарльза. Юноша же вдруг смутился чего-то, начав озираться по сторонам, лишь бы не натыкаться на взгляд Леншерра.       Кафе в действительности напоминало собой уличный французский кафетерий. Создавалось впечатление, что они находились и не на судне вовсе, а где-то меж уютных улочек Парижа. Что говорить, кафе являлось новшеством, ранее такого не было ни на одном из кораблей. Именно поэтому Титаник стал настолько знаменитым — он не был обычным пароходом. Многие пассажиры рассказывали, что им казалось, будто они не посреди океана, а в комфортабельном отеле. Здесь было всё для того, чтобы путешествие стало незабываемым.       Стены кафе были украшены плющом и какими-то другими растениями. В стенах красовались огромные панорамные окна. А свет был приглушён из-за наступления вечера, поэтому атмосфера становилась ещё более интимной.        — Чарли, ты что же, снова замечтался?        — М? Ах, да-да. Я плыву первым классом.        — Ты от этого не в восторге, верно?       Чарльз молча уставился на Эрика, наконец, заглянув в глаза мужчины. Проницательный взгляд того пугал и завораживал одновременно. Юноша почувствовал себя открытой книгой, страницы которой Леншерр всё быстрее переворачивал. Мужчина не был болтлив, но задавал такие правильные вопросы, ответы на которые вмиг могли полностью раскрыть образ Ксавьера для него.        — Если честно.. да, не в восторге. — Чарльз начал водить подушечкой пальца по краям бокала, в который пару секунд назад официант налил вино. Взгляд юноши вновь стал задумчив, он будто бы уходил из реального мира, теряясь в своих мыслях. Однако Эрик не спешил вытаскивать Ксавьера из его думы. И это искренне удивило юношу. Ещё никто и никогда не сидел с ним и вот так просто не молчал. А Леншерр, кажется, сам был не любитель пустых разговоров. Но и тишина между ними не была неловкой. Только через какое-то время после того, как подали десерт, Чарльз всё-таки эту тихую идиллию нарушил.        — Иногда нужно менять место и компанию. Ты прав, Эрик.        — Предпочитаю быть вовсе без компании.       Не прикоснувшись к десерту, Леншерр неотрывно, казалось, даже не моргая смотрел на Чарльза. Всё лучше Эрик запоминал эти несуразные черты лица. Ксавьер был вовсе не красив, но что-то в его облике делало его настолько трогательным, что не питать к юноше симпатию было практически невозможно. Жёсткие тёмные волосы, зачёсанные наспех, но уже растрепавшиеся. Немного пухлые, неестественно для молодого человека яркие губы. Можно было подумать, что Чарльз использует помаду, не будь это предположение столь абсурдным. Тем не менее, в целостности со всем обликом эти ярко-красные губы смотрелись весьма симпатично. Нос у Ксавьера был большим, особенно для столь юного возраста. Немного выступающая переносица и некая расплывчатая капля у носогубного треугольника говорили о том, что в крови мальчишки было много примесей. Он не был похож на чистокровного англичанина. Эрик вообще был уверен в том, что Чарльз не европеец. Однако его невероятные голубые глаза заставляли терзаться сомнениями. Леншерр, пожалуй, ни у кого не видел настолько больших и настолько красивых глаз. Это были настоящие озёра — глубокие, но не ледяные. Примесь бирюзы, небесной чистоты и атласных голубых лент. И пускай под этими глазами нарисовались глубокие мешки, их красоту ничто не могло затмить. А очаровательные веснушки, особенно два больших пятнышка на переносице, вовсе делали из Чарльза эталон прекрасной, пусть и довольно своеобразной красоты.        — …тебе тоже нужны друзья, Эрик. Как и всем. Мужчина поймал себя на мысли, что теперь уже он сам прослушал половину сказанного Чарльзом, засмотревшись на юношу. Отняв от подбородка кулак, в который Эрик до этого упирался, он моргнул и рассеянно закивал. Хотя после, осознав суть сказанного юношей, отрицательно помотал головой.        — Что такое друзья, Чарльз? Человеческая верность — миф. Если даже любовники предают, то что говорить о друзьях.       Эрик, наконец, взял вилку, довольно яростно вонзив её в пирог. Чарльз вздрогнул, после пронаблюдав за тем, как из сладкого теста сочится кисловатый яблочный джем. После он задумчиво произнёс:        — То есть.. дружба крепче любви?        — В каком-то аспекте да.        — Ты в этом разбираешься?        — Я разбираюсь в человеческих отношениях, Чарльз.        — Так ты любил?        — Нет.       Леншерр ответил так резко, что юноше даже стало не по себе. Он тоже принялся за пирог, но осознал, что кусок в горло не лезет. Отчего-то Ксавьеру стало тоскливо. Но при этом он всё ещё не хотел покидать Эрика. Напротив, интерес к мужчине лишь возрастал с новой силой.        — Тогда как ты можешь об этом говорить. Тебе определённо нужна компания друзей…        — У тебя самого-то много друзей, Чарльз?       Эрик вновь смотрел прямо в глаза юноши, не моргая. Тот уже набрал в грудь воздуха, чтобы невозмутимо ответить положительно, но что-то не дало ему выдохнуть это уверенное «да». Потому что Чарльз засомневался. То ли осознав слова Эрика, то ли просто испугавшись его напора. Но Ксавьер промолчал, опустив голову, начав молча есть свой десерт.       У него были друзья в Лондоне. Но Чарльз ловил себя на мысли, что никогда особо не откровенничал с этими людьми. А что есть дружба — как не доверие? Мы можем общаться с десятком людей, даже делиться с ними чем-то личным. Но лишь тот будет для нас другом, кто не только готов будет выслушать, но и поддержит тебя в любом случае. Будь ты прав или не прав. Друзья не осуждают, не для того они созданы. И не предают. Дружба в сомнениях не стоит и гроша.        — Почему ты один, Эрик?       Вопрос застал врасплох, мужчина поспешил запить пирог вином, хотя алкоголь мгновенно обжёг горло. Кашлянув в кулак, Леншерр издевательски улыбнулся, но после заметил взгляд Чарльза. В том не было иронии, не было надменности. Юноша искренне не понимал одиночества Эрика. Тот казался ему свободным и независимым — всё то, чего так не хватало самому Ксавьеру. И такие качества Чарльз воспринимал не иначе как повод быть среди тех людей, общество которых будет комфортным. Сам он был стиснут обстоятельствами, задушен своим статусом и давлением семьи. Но Эрик…        — Почему ты один?        — Потому что я не доверяю людям.       Настроение Эрика испортилось. Навязчивый мальчишка задел в нём те запретные струны души, к которым сам мужчина не прикасался уже много лет. Он сосуществовал так, как заложено было мысленным механизмом — работал, бежал от прошлого. Все человеческие связи, которые могли зародиться между ним и кем-то, он практически мгновенно отметал. Женщины приходили на одну ночь, друзья — на один вечер выходного дня. Эрик не хотел тяготить себя отношениями, ни в каком их виде.        — Тебе я бы доверился. Ты кажешься лучше, чем сам о себе думаешь, Эрик.       Грудь мужчины сковало так, будто он разом окунулся в ледяную воду. Леншерр немного резко поднял голову, непонимающе смотря на Чарльза. Но тот лишь робко улыбался, как-то устало. А в его глазах была такая искренность, что Эрику вдруг захотелось разрыдаться. Разумеется, это был секундный порыв, но слова Ксавьера настолько сильно его тронули, что едва ли живой механизм сердца словно вновь заработал. Заработал, спустя несколько лет ржавого затишья.        — Тебе лишь кажется, Чарльз.       Эрик всё-таки выдавил это из себя, хотя ему самому стало неприятно от собственных слов. Но он настолько привык к образу ледяного затворника, что просто не мог вести себя иначе. Мужчина почувствовал, что Чарльз становится ему небезразличен. Что в этом робком юноше он видит ответы на множество своих вопросов. Они знали друг друга в совокупности не больше суток. Но иногда именно такие мимолётные встречи способны изменить не только человека, но и ход целой истории.        — Мне пора возвращаться к себе.        — Эрик.       Мужчина всё-таки положил на стол деньги, после встав, но задержав взгляд на Чарльзе. Тот вновь улыбался — тепло и дружелюбно. Это окончательно поразило Леншерра.        — Что, Чарли?        — Ты завтра свободен?       Эрик отвёл взгляд, не сдержав открытой улыбки.        — Разумеется, я свободен.        — Встретимся после полудня на кормовой палубе?        — Ты должен был понять, что из меня плохой собеседник.        — Мы ведь теперь компания. Так ты придёшь?        — Ох… — Эрик отвёл взгляд, покачав головой. Но после устало вздохнул, — приду.       Чарльз больше ничего не ответил. Лишь поднял бокал и пригубил вино, прижимаясь губами к стеклу вплоть до того момента, пока Эрика не перестало быть видно. После этого юноша отставил полный бокал, рассчитавшись с официантом и выйдя из кафе минут через пять после Леншерра. Губы не переставала трогать странная воодушевлённая улыбка.

***

      

11 апреля 1912 года, 22:47

      Наконец-то я вновь один. Вусмерть пьяный отчим завалился спать после очередного скандала. Мне саднит щёку, но я начинаю верить, что эти истерики становятся мне всё более безразличны. Скоро я сбегу от них. Скоро я буду свободен.       Казалось, что общество толстяков-бизнесменов не предвещает ничего плохого. Да, мне чертовски неуютно среди этих зажравшихся свиней (и мне даже не стыдно за такое просторечное выражение), но когда вокруг много людей, отчим хотя бы может отвлечься от меня. По крайней мере, я был в этом уверен. До сегодняшнего вечера. Увы, жизнь продолжает преподносить мне сюрпризы.       Я всегда говорил ему, что карты — не моё. Но он настоял на игре. И я, разумеется, проиграл довольно крупную сумму. За разговорами о денежных махинациях, в которых я не смыслю, мой проигрыш стал последней каплей. Не уверен, что позор лёг именно на меня. Отчим вёл себя отвратительно. С пеной у рта он сыпал в мою сторону оскорблениями, вопил¸ насмехался. Жаль, что я не могу вырвать эту страницу из своей жизни. Но запись я когда-нибудь сожгу. Я больше не хочу об этом вспоминать.       Никогда бы не подумал, что совершенно посторонний человек может стать настоящим спасением. Эрик Леншерр. «Недонемец» со странной улыбкой. Кто он? Я всё ещё не знаю. Но за несколько часов у меня возникло к нему больше симпатии, чем к своим же родственникам — за долгие годы жизни. Как такое возможно? Судьба поистине обладает злой иронией.       Эрик поймал меня, когда я уже готов был упасть. В буквальном смысле! Наверное, за это мне до сих пор стыдно, я порвал его кофту. Но он ничего не сказал, хотя заметил эту неприятность. Поразительный человек. Не зря он показался мне добрым с самого начала. И хоть за маской скрытности он тщательно прячет эту доброту, я верю — Эрик хороший человек. Надеюсь, мы с ним подружимся.       Ох, эта запись напоминает мне один из моих первых дневников. Мне тогда было лет двенадцать. Я впервые влюбился в девочку и тоже писал различные глупости.       Эрик.       Эрик Леншерр…        — Что же я несу…       Чарльз криво улыбнулся, отняв руки от клавиш и начав усердно тереть свои глаза. Обычно он не записывал свои спутанные мысли, но сейчас пальцы не слушались. И разум был окутан какой-то плотной ватой. Юноша сам не понимал, какую именно суть хочет донести, что именно запечатлеть на страницах своего дневника. Он пребывал в странном состоянии.        — Так. Ладно…       Не переставая загадочно улыбаться, Чарльз смахнул с щёк румянец. После он вновь коснулся подушечками пальцев клавиатуры машинки. Юноша лежал в своей постели на животе, задрав ноги, словно ребёнок. Периодически потирая косточкой ноги лодыжку другой, Ксавьер мечтательно оглядывал комнату, которая была освещена лишь маленькой лампой на тумбе. Наконец его мысли более-менее вернулись в порядок. Вновь послышалось постукивание затёртых клавиш.       Думаю, наша встреча с Эриком не случайна. Я вижу в нём родственную душу. Хотя это странно, он совершенно не похож на кого-то, кто будет способен разделить мои интересы. Но его глаза.. они заключают в себе всё. Всю истину. Я хочу знать, что кроется в этом взгляде. Мне хочется познать этого человека. Он — настоящая загадка. Интересная, кажущаяся недосягаемой. Но я достигну. Я узнаю о нём всё.       Улыбаясь и покусывая кожицу на подушечке большого пальца, Чарльз отодвинул от себя пишущую машинку, после переведя взгляд на стену. Где-то далеко сейчас находится Леншерр — эта мысль приятно согрела юношу. Он вдруг перестал ощущать себя одиноким.       «Интересно, а он думает обо мне?»       Красные губы стали казаться ещё ярче. Щёки тоже наполнились кровью, раскрасневшись. Утопив лицо в ладонях, Чарльз уткнулся лбом в мягкое одеяло, так и не переставая улыбаться. Обычно он прятался под покрывалом и плакал на протяжении всей ночи, когда в семье случались конфликты. Юноша анализировал ссоры, ощущал, как саднят побои отчима. Но в этот раз Чарльз благополучно забыл о своём приёмном отце. Забыл о причинах ругани, забыл о самой стычке. Все его мысли были заняты другим человеком. Эрик вдруг стал для него вдохновителем. И когда страницы дневника были тщательно спрятаны, Чарльз не лёг спать. Он сел писать книгу, за которую не брался уже несколько недель.

***

      Ночью даже сквозь толстые стены Титаника становился слышен океан. Гигантский лайнер звучно рассекал солёные воды, всё дальше и дальше уплывая от берегов Европы. Гул Атлантических вод боем отзывался в голове, а тьма наступившей ночи приятно давила на сознание. Небо было поразительно звёздным. И свет тысяч солнц, далёких, как сама вечность, отражался в гладкой поверхности океана.       Эрик лежал на верхней койке в своей каюте, держа ладони под затылком и смотря в потолок. Сосед довольно громко храпел, но не это мешало Леншерру уснуть. Он привык обитать в экстремальных условиях, поэтому звучный сон мужчины казался лишь трогательным сопением. Эрика окутали сотни мыслей, именно их голоса не давали погрузиться в сон.       «Он ведь не думает, что я приду на корму в условленное время? Глупый мальчишка…»       Улыбнувшись самому себе, Эрик прикрыл глаза. И перед ними начал постепенно вырисовываться силуэт Чарльза, после — его несуразное лицо. У Леншерра была великолепная зрительная память, поэтому в голове образ юного Ксавьера возник в мельчайших деталях. Эрик помнил всё. И забавные веснушки на носу юноши, и едва заметные крапинки в его потрясающих голубых глазах. Даже океанская вода не была столь же чистой, как лазурные глаза Чарли.       «Чарли... Откуда же ты взялся? Маленький мечтатель. Глупый, наивный…»       Эрик с удивлением почувствовал, как вдруг закололо в щеках. К коже прилила кровь, но мужчина в жизни бы не подумал, что ещё способен на румянец смущения. Решив, что это лишь реакция на морской воздух, Леншерр нахмурился и закрыл глаза. Однако тут же перед глазами вновь замелькали черты лица юноши…        — Да сколько можно храпеть!       Резко сев, Эрик крепко сжал спинку кровати и с силой потряс её. Мужчина снизу с хрипом проснулся, начав суетиться, не понимая, что произошло.        — Качка, — сухо сказав это, Эрик скрестил руки на груди и отвернулся к стенке. Разумеется, срыв на соседе был лишь отвлекающим манёвром. Леншерр начал злиться на себя за мысли, которые он допускал. Но и теперь те неустанно лезли в голову.       Хватит звать меня так… «парень»! Меня зовут Чарльз.       Ничего я не.. о чём ты вообще говоришь! Мне не нужна никакая компания.       …тебе тоже нужны друзья, Эрик. Как и всем.       Мы ведь теперь компания. Так ты придёшь?       Когда голос юноши затерялся среди сотен других мыслей, Эрик не удержался и остановился на одной — визуальной. Мужчина широко открытыми глазами смотрел в стену, а перед собой видел яркие, сочные губы Чарльза, которыми тот прижимался к стеклу бокала.        — Это уже аморально.       Шепнув это, Эрик резко сел и, схватив подушку, швырнул её в соседа, который вновь начал храпеть.       Титаник продолжал свой путь, с каждой минутой набирая всё больше скорости. Постепенно звёзды начали теряться в мягких облаках, сквозь которые стало пробиваться поднимающееся из-под океана солнце. Рассвет ознаменовал не только начало следующего дня, но и рождение надежды для двух одиноких людей. На Олимпе наступало новое утро.       Сноски:       [1] — «Парижское»