Меланхолия

Аой… Нас как-то попросили сказать, что мы думаем о других одногруппниках. И я замялся только на его имени. Уруха – лучший друг, Кай – лидер и еще один прекрасный друг, Руки – мелкий и напыщенный солист, который вообще-то умеет быть добрым и очень даже милым, только так редко, что все тут же забывают об этом, лишь замечая перед собой вновь строгого и сердитого певца. А Аой… Что можно сказать про Широяму? Он любит лишний раз выпендриться, пишет какой-то бред в твиттере, ходит с гитарой перед машиной, а еще он гибкий и грациозный кот - факты, известные всем фанаткам. Мне порой кажется, что все вокруг хотят трахнуть вовсе не Уруху с его голыми ляжками, а Черного Кота. Что-то вроде чувства, когда подчиняешь себе божество. Аой ведь действительно бог. Не потому, что он показывает это всем своим видом, а потому, что даже вне сцены, без присутствия надоедливых камер он остается таким же гордым и величественным. Многие хотят его трахнуть. А я не хочу. Я хочу обладать. Полностью. Всем без остатка. И это не тупое желание секса – это желание обнимать гибкое тело, засыпать, сжимая его в объятиях, просыпаться, чувствуя тяжесть чужой головы на плече, заваривать с утра две чашки кофе, вместо одной… Чувствуете разницу? Все хотят его в свою постель, а я хочу его. Без постели. И чтобы он пришел в нее сам. Все хотят быть внутри него, а я хочу влюбить его в себя. Но как?.. Замечали, как он смотрит на Кая? Как слушает его, впитывая в себя каждое слово? Наверное, не замечали. Да и кто обратит на это внимание? Никто. Потому что для всех «правильно» это Аойха, или Рейтуха, хах. Я и Уруха… Нет, не хочу его ни влюбить в себя, ни даже трахнуть. Он лучший друг. И у него есть Кай. Тот самый Кай, который так нужен ритмисту. И ведь он все видит. Видит и терпит. Потому что Аой не просто безвольная кукла, натянувшая на лицо маску надменного образа и кошачью ухмылку, он человек, гордый и сильный. И он справится… Думал я, а потом заметил его слезы. Они бесшумно скатывались по бледной коже щеки, оставляя после себя влажную дорожку. Впервые в жизни мне захотелось броситься к Койю и набить ему морду, срывать голос в крике того, что из-за него несчастен маленький, словно промокший под дождем, котенок. Вот только... этого котенка не было жаль. Потому что даже мокрый и ослабевший он прогнется в спине, выпустит когти и зашипит. Потому что он не жалкий вовсе, а слезы эти лишь доказательство того, что он жив. Я впервые в жизни ощутил, как мне дорого счастье другого человека. Что мое собственное счастье прямо пропорционально его чувствам. И что я был бы счастлив даже тогда, когда его улыбка сияла совсем для другого человека. Но такого не происходило. И это лишь сильнее давило железными обручами на сердце, сковывая его противной и пустой ревностью. Как глупо… Я люблю Аоя, Аой Кая, а Кай Уруху. Если бы Уруха любил Руки, а вокалист сходил бы с ума по мне, я бы в голос заржал. Но все было не так, и я не знал, что из этого смешнее или печальнее. Потому что счастливы были бы все, если бы этот Черный Кот посмотрел на меня не только, как на басиста. Я как-то встретил его блуждающим по парку, возвращаясь домой после поздней записи. На бархатном небе сияли какое-то искусственные звезды, а свет луны отдавался неприятной желтизной. Тогда он сидел на скамейке, прокручивая в руках телефон. Его волосы трепал слабый ветерок и они подрагивали синхронно с телом. Он был одет в одну только футболку, несмотря на конец августа и холодные ночи, и этот окутывающий его холод он считал правильным и необходимым. Я мог бы подойти и укутать его в свою куртку, но вряд ли он решил бы принять помощь, особенно сейчас. Вряд ли он вообще хотел бы, чтобы его кто-то видел. Такого.. разбитого и сломленного… Да, я впервые видел его таким за все время существования The GazettE. Даже тогда, когда у нас были проблемы с деньгами и мы еле сводили концы с концами он не был так сломлен. Потому что у него была цель. У нас всех была. А еще была мечта. И она позволяла встать на ноги и бороться дальше. А Аой.. У него не осталась мечты, потому что она исчезла вместе с радостным и спокойным лицом Урухи в крепких руках их лидера, потому что цель не показывалась на горизонте, а до прошлой он давно доплыл. Это был второй раз, когда я увидел его слезы, правда теперь еле различив их блеск в болезненном свете луны. И тогда те железные обручи вокруг сердца сжались еще сильнее, окисляясь и оставляя ржавчину, что так желала покрыть весь ритмично сжимающийся орган. Мне впервые захотелось заехать кулаков в лицо вовсе не лид-гитариста – мне жутко захотелось выбить одним сильным ударом всю дурь из темноволосой головы. Потому что иного выхода не оставалось. Я стал эгоистично хотеть его внимания, стал еще больше хотеть его себе, стал нагло думать о том, что счастлив он будет лишь рядом со мной. На день рождения подарил ему носовые платки в форме гитары, с ужасом осознавая, что с того времени прошло пол года… За это время я еще неоднократно видел его слезы: он не сдерживался только, когда вокруг не было никого, а постоянно мелькающие перед глазами Кай с Урухой застывали на губах немым криком. Я всегда стоял в тени, наблюдая за дрожащей спиной, но ни разу не слышал ни одного всхлипа. А знаете почему? Потому что Аой сильный. Потому что Аою можно плакать. Потому что слезы Аоя это вовсе не признак слабости. Тогда, получив подарок, он во все глаза посмотрел на меня, кажется, все понимая. В следующий раз он плакал рядом со мной, ища в моих объятиях спокойствия и тепла, находя в них заботу и нежность. Я не мог дать ему многого просто потому, что не умел. Я знал, как можно успокоить девушку, знал, как нужно успокаивать Уруху, но совсем не знал, возможно ли вообще успокоить Аоя. Видимо, возможно все-таки, потому что в тот вечер он заснул в моих объятиях, а я не спал всю ночь, любуясь чертами точеного лица. Знал бы ты, как я хотел позвонить тебе каждый раз, когда ты судорожно сжимал телефон в руках. Знал бы ты, каких трудов мне стоило не сорваться и не броситься набирать заученный наизусть номер. Лишь для того, чтобы не увидеть огорчение на любимом лице, ведь ты ожидал услышать совсем другой голос… Каждый раз… А сейчас ты так мирно спишь в этих самых руках, которые замирали на кнопке «позвонить» и опускались, так и не найдя смелости. Сейчас эти руки гладили мягкие, по-кошачьи пушистые волосы, и я замер, наслаждаясь близостью. Надеясь на то, что теперь так будет каждый раз. И так длилось два месяца, он приходил и плакал, все так же бесшумно роняя слезы на меняющую раз за разом цвет мою футболку. До того, как один раз он пришел и закричал в голос, сжимая мои плечи до синяков. Тогда я понял, что это конец, что он устал мучиться, что он устал так долго быть ненужным, устал любить безответно, устал видеть в его объятиях другого, он просто очень сильно устал. Мне даже показалось тогда, что его слезы были горячее, чем обычно. А знаете, что весело? Я был одет в ту же футболку, что в тот первый раз, когда он пришел ко мне искать успокоения. И он нашел, я был уверен. Нашел, потому что после крика он мирно уснул на моей груди, крепче вжимаясь в тело и обвивая его руками. В ту ночь я впервые не смотрел на него до утра, а унес на кровать, ложась рядом и притягивая к себе, чувствуя, как усиливается хватка холодных рук на спине. У Аоя всегда холодные руки. И теплые слезы. И бархатный голос.. Он впервые позвал во сне меня, а не Кая. Впервые… Все это время он упорно звал лидера сквозь сон. «Я здесь» - тихий шепот в самое ухо и он улыбается все так же сквозь сон. А я понимаю, что наконец-то не один. Все хотят трахнуть Аоя, а я хочу Аоя. Все хотят сильного и грациозного кота, а я хочу того маленького высохшего и пушистого после дождя котенка. Все хотят быть внутри него, а я хочу быть с ним. «Это глупо», скажете вы. Но знаете… С того дня он больше не плакал.