Огненное очищение

Светлые глаза Ильзы с холодной заинтересованностью замерли на гневно пылающем уцелевшем глазе Тани. – Ты чем-то неуловимо похожа на меня. Только на меня в молодости. Я тоже была такой... Такой горящей чувствами... Может, поэтому, мы эмоционально ненавидим друга друга? Мы ненавидим, потому что смотрим, как в кривое зеркало на собственное искаженное отражение, – сказала Ильза. Ильза отвернулась и принялась расхаживать взад-вперед по полянке. Остановилась напротив Тани и резким движением разодрала ее гимнастерку с бельем, обнажив грудь. Двумя пальцами Ильза собрала слюну, что обильно перепачкала подбородок и медленно провела по ложбинке меж выпиравших полушарий Тани, оставляя тускло поблескивающую влажную полосу. Ледяная, как у покойника, ладонь Ильзы надавила снизу, приподнимая левую грудь Тани. Недолгое время она так и стояла, чувствуя кожей легкие толчки сердцебиения, словно лелея надежду расшифровать их таинственный код. – Даже не мечтай погибнуть быстро и без боли, – отняв руку от груди, произнесла Ильза. Ильза сломала об колено средней толщины палку и стала обтесывать ее ножом, так, чтобы осталось торчать побольше острых щепок. Сначала коснулась кончиком палки соска, как бы примериваясь перед атакой, помедлила немного, а затем стала, что есть силы с нажимом строгать по груди, забивая под кожу расщепленное дерево, вонзая множество маленьких заусенцев и больших плоских кусков. – Очаровательно. Мне нравится, – с наслаждением проговорила Ильза, собирая кончиками пальцев слезы со щеки Тани, которая не кричала от боли, а лишь скулила тихо и жалобно. Ильза с воодушевлением терзала грудь расколотой палкой, пока та не превратилась в бесформенное кровавое месиво, сплошь утыканное щепками. Тонкие торчащие пластинки дерева были подожжены зажигалкой, чье пламя прошлось по всей груди, разливая пятна ожогов по свежей ране. – Позволь мне раздеть тебя, – с глумливой галантностью сказала Ильза. Ее руки проворно забрались в трусы Тани и грубо сжали бедра. Довольно быстро, Ильза сорвала с Тани всю одежду, оставив ее полностью обнаженной. – Надо бы положить что-то поинтереснее внутрь тебя, – сказала Ильза, интенсивно двигая двумя пальцами во влагалище Тани. С шумом втянув воздух, Ильза отправилась на поиски чего-то поинтереснее и быстро вернулась, держа в руках здоровенную гадюку. Пропихнула сплюснутую голову во влагалище и поднесла зажигалку к хвосту извивающейся гадины. Ужаленная пламенем, змея начала бешено биться внутри Тани, она безжалостно впивалась острыми зубами, впрыскивая ядовитый коктейль в нежную плоть, она кусала снова и снова, раздирая стенки влагалища. От ран, яда и потери крови, лицо Тани побелело и опало. Она редко дышала и негромко протяжно стонала. Понимая, что жертва уходит, Ильза поглаживала пальцем резко очерченные скулы, стараясь не упустить момент, когда последние капли жизни покинут разбитый болью сосуд тела. Убедившись, что Таня перестала дышать, Ильза села на землю у ее ног. «Что делать дальше?» – наверное впервые после уничтожения отряда такая мысль посетила ее. До этого момента она была одержима местью и только ей и жила, но сейчас враг повержен и надо пытаться пристроиться в привычную колею. Ильза вспомнила Ингрид, что не познала сострадания за короткую жизнь, вспомнила Ганса, заморенного голодом в мучительных кошмарах детства, вспомнила Макса, раздавленного проблемами и преданного мечтами. Их нет, они умерли. Последние близкие люди на всей земле. Все теперь казалось Ильзе таким пустым и бессмысленным: эта веселенькая война, самоуверенные тугодумы из начальства, лезущие отовсюду, как тараканы, партизаны. Ее природное чутье подсказывало, что война будет проиграна. Эта широкая грязная славянская река зальет просторы Германии, сметая все на своем пути. Она лично немного прополола здесь землю, ясно осознавая всю бесполезность общего дела, поджаривая людей огнеметом только ради забавы и врожденной тяге к жестоким развлечениям. Грядущий крах и поражение несказанно радовали Ильзу: она, как закоренелый мизантроп, безусловно, питала неприязнь ко всем людям без исключения, но своих соотечественников все же ненавидела особого рода ненавистью. Ненавидела всех этих худосочных неврастеников с прусской военной выправкой, щеголявших в отглаженных мундирах, засохших от скуки типов с осиной талией и старомодным моноклем. Ненавидела их противоположность – пропахших мочой и пивом красномордых толстяков с бычьей шеей, выходцев из простого народа. Все ее детство прошло среди хмурых и злых вояк, тогдашней верхушки общества. Каждый вечер под кофе и коньяк, в клубах сигаретного дыма, они пытались понять, почему проиграли войну. Разыгрывались сражения, отправлялись в отставку бездарные генералы, изобретались хитрые маневры, наказывались предатели. Самые бурные фантазии на тему того, как подправить прошлую войну здесь разыгрывались с красочным многообразием и натуралистичной достоверностью. Время там истерично крутилось на месте, как обезумевшая белка в колесе. Сложно поверить, но они год за годом, проживали на воображаемом поле битвы, мучительно пытаясь сочинить убедительные оправдания за поражение. Ильза ненавидела их за то, что своей ограниченной злобной тупостью они погубили Ольгу. Хотя, это явный самообман, попытка спихнуть ответственность. По правде, ее первую нужно винить, ведь она все знала, все понимала, но не сделала ровным счетом ничего для спасения Ольги. Слишком была занята тогда пустячными хлопотами, интересовалась только своей судьбой. Ильза порылась в карманах и открыла медальон с выцветшей фотографией и клочком иссохших волос. Давно она не смотрела на белокурую девочку в забавном платьице и с дудочкой в руках. Все-таки, ей так и не удалось избавиться от этой безвкусной сентиментальности, от этих въевшихся в натуру привычек хранить хлам, для того чтобы зацепиться памятной вещичкой, как якорем за мутную тяжесть глубин прошлого. Ильза представила, как бомбы падают на старинные стены ее фамильного замка, как облако каменной крошки с грохотом взлетает в воздух, вообразила, что ото всех материальных воплощений ее детства не остается малейшего следа. От этого ей стало так хорошо, так сладко, что она даже запустила руку в трусы и помассировала клитор. Скоро все закончится. Ильза затолкала в горло ствол огнемета, закрыла глаза и нажала на спуск.

***

– Так... Постой... Подожди чуток. Мне нужно по-другому встать, чтобы замок в кадр вошел. С башенками на заднем плане интереснее смотреться будет, – твердил Коля, неровным шагом отступая назад с камерой в руках. – Вот все! Поехали! – Сейчас, подождь. Заел агрегат. Ага, пошло, чертина, пошло, – откликнулся Юра и стал мочиться в лицо светловолосой девушке, стоявшей на коленях. – Хлебни ссанины, немчура. Пей, сука. Глотай. – Чего ты ей талдычишь, она по-нашему все равно не понимает, – говорил Коля, очевидно довольный теперь выбранным ракурсом. Девушка с пшенично-желтой толстой косой стояла на коленях, пока Юра поливал ее мочой, целясь попасть в раскрытый рот. Из одежды на ней была только превратившаяся в лохмотья белая рубаха. Юра сегодня изрядно набрался трофейной выпивки, поэтому струя чертила размашистые узоры, частенько сбиваясь на землю. Отсняв сцену с Юрой, Коля отошел на другое место, где большая компания красноармейцев издевалась над тремя молодыми немками, чьи тела были покрыты свежими синяками и кровоподтеками. Девушек раздели догола, нагнули и поставили в ряд. Поблизости на костре разогревалась чугунная сковородка внушительных размеров. Один из красноармейцев, рыжий детина с небритой рожей, развлекался, пытаясь жестами разъяснить девицам, что одну из них ударят по заднице раскаленной сковородой. Со всех сторон к ним тянулись мозолистые грязные лапы, грубо хватающие и тискающие их интимные места, щипающие соблазнительные выпуклости. Первыми попавшимися под руку тряпками трем немецким девицам обмотали глаза, чтобы они не увидели, кому из них врежут раскаленной сковородой по попе. Выбирать цель предоставили долговязому красноармейцу-очкарику, походившему на разбитного студента. Это право он заработал, победив в тяжелой картежной баталии. Красноармеец выбрал худощавую брюнетку, и как следует размахнувшись, влепил со всей дури раскаленный металл по выпяченному мягкому месту. Двум другим девкам тоже досталось – их шлепнули по попе ладонью, и они в ужасе заорали, решив с перепугу, что горячая сковорода выпала на их задницу. После этого «конкурса», распаленные красноармейцы, набросились на трех девок, как голодные звери. Они обступили их со всех сторон. Жестокой солдатской любви в избытке досталось всем, в том числе и девке с прижженной попой. Их имели во все отверстия, кому свободного отверстия не досталось, вкладывал член в девичью ладошку, кому не досталось и ладошки, стоял мастурбировал. Как только один из солдат кончал, и отваливался, то его место тут же занимал другой. Коля шагал вокруг этой кучи-малы, направив кинокамеру на пульсирующее животной похотью скопище людей, изрыгавшее пьяные крики и стоны. Отсняв коллективное изнасилование, Коля двинулся дальше. Нужно было еще успеть запечатлеть на пленку казнь старика и старухи, очевидно не обладающих никакой сексуальной ценностью. Их привязали к стволам деревьев, на шеи одели автомобильные покрышки и облили бензином. Ослепительно вспыхнуло пламя, мерзко завоняло паленной резиной. Отчаянные крики быстро замолкли. – Настал час расплаты за все те зверства, что они учинили, когда злодейски напали на нашу родину. За сожженных живьем людей, за изнасилованных женщин. Иногда мне кажется, что эта война закончилась, как гигантский обмен спермой между странами. Сначала они засадили нашим женщинам, теперь пришла наша очередь расквитаться и поиметь их фрау, – обращаясь к Коле сбивчиво проговорил интеллигентного вида офицер, похожий на белогвардейца, какими их изображают в кино. Коля недоуменно пожал плечами, докурил папиросу и затоптал окурок.