По собственному желанию - 2

      POV Андрей Жданов       Уже два года прошло с тех пор, как случилась вся эта история. Всего два года… Целых два года…       Жил-был на свете идиот. Симпатичный такой, лощенный, харизматичный, в меру богатый и успешный, обожаемый противоположным полом, ненавидимый заклятым другом. Амбиций и власти у идиота было на десятерых, а вот талантом, выдержкой, умением выслушать другого, умением сопереживать, а главное характером, твердым мужским характером, наш недогерой был напрочь обделен. Звали его, Жданов Андрей Павлович. Что, это имя вам кажется похожим на мое? А это и был я…       Сознание возвращалось ко мне как-то урывками, словно в пьяном бреду или в какой-то искривленной реальности. Я то припоминал какие-то крики и скандалы, в которых почему-то присутствовали то Кира, то Катя, а то вообще Шурочка с Малиновским, то открывал глаза и вообще не мог вспомнить ни кто я, ни как я попал в эту белую комнату, противно пропахшую дезинфицирующими растворами и лекарствами.       Иногда у меня было ощущение, что мне колют какой-нибудь амнезинчик*, чтобы я ничего не мог вспомнить. Но две вещи я знал твердо. Во-первых, я был уверен, что с Кирой я расстался. Не понимаю, как такое возможно, но даже когда я не помнил кто я такой, я знал, что Киру я бросил. При этом, кто такая Кира, я вспоминал не всегда. А во-вторых, я так же твердо помнил, что Катя бросила меня и что это крах всему. Чему крах, и кто такая эта Катя я тоже понимал далеко не всегда.       У меня першило во рту и периодически гудела голова, но ничего меня не беспокоило, и я снова не понимал, что это. То ли мне делают какие-то обезболивающие, то ли я абсолютно здоров. Тогда что я делаю в больнице? А то, что я в больнице, я уже понял и смирился с этим. Сколько времени прошло, пока я не очнулся в очередной раз в совершенно другой комнате, стены которой были выкрашены в салатовый цвет, я не знаю. Знаю только, что на этот раз я окончательно пришел в себя.       — Очнулся? — раздался откуда-то сбоку до боли родной и знакомый голос Малиновского. — Слава Богу.       Я хотел с ним поздороваться, спросить у него, что случилось, но вместо членораздельной речи из моего рта вылетел только сухой лающий кашель и сип.       — Молчи уж, покойникам говорить не положено, — схохмил Ромка, — Андрюха, это из-за интубации тебе говорить тяжело. Ты же у нас на искусственной вентиляции легких был. Тебе оттакещую трубу в глотку засунули, — Малина развел руки в стороны и засмеялся. — Ты только посмотри, какой я теперь медицински подкованный. А? Гордишься мной?       Я кивнул, но почему-то совсем не поверил веселью Малины. Его красные, не то заплаканные, не то воспаленные от недосыпа или перепоя, глаза, в глубине которых была боль и тревога, звучали жутким диссонансом его хохмочкам и смеху. Поэтому я решил во что бы то ни стало заговорить. И я заговорил, правда речь моя была больше похожа на лай.       — Ромка, что случилось?       — А что случилось? Ничего не случилось! С чего ты взял, что что-то случилось? Или ты спрашиваешь, почему ты попал в реанимацию?       — И это тоже.       — А не надо, козел, пить паленый виски, тогда и в реанимацию не угодишь! Достал ты меня, Жданчик, ох и достал.        Роман это крикнул. Крикнул зло и сразу выскочил из палаты. Из чего я и сделал вывод, что ему нужен был предлог, чтобы уйти и ни за какие коврижки не отвечать мне на мои вопросы. Я попытался встать, но почему-то не смог этого сделать, просто-напросто не хватило сил.       POV Роман Малиновский…       Я выскочил из палаты и даже дверью хлопнул для убедительности, пусть думает, что я на него злюсь, это все-таки лучше, чем смотреть сейчас в глаза Палычу. Это задание я бы провалил. Мы слишком давно дружим, он понял бы, что я вру и заставил бы меня говорить правду, а тогда… Тогда вообще неизвестно, что стало бы с его сознанием, он мог вообще поехать мозгами.       Нет! Ну, какие же они все умные, эти «люди в белых халатах»: — Жданова сегодня переводят в его палату, он еще не совсем пришел в себя. Сознание к нему то возвращается урывками, то снова сумеречное расстройство. Ему необходимо будет общение самыми близкими ему людьми. Понимаете? С ним все время нужно разговаривать, ненавязчиво рассказывать об эпизодах его прошлого, стараясь никак не упоминать о родителях и о той женщине. Его необходимо втягивать в эти воспоминания. И ни слова, ни одного слова о том, что произошло. Пока он не пройдет МРТ, все анализы и несколько встреч с психологом и психиатром — никаких разговоров о случившемся. Особенно о родителях. Я понятно изложил задачу? У вас есть время подготовиться, — сказал мне сегодня с утра один такой эскулап.       У меня есть время подготовиться! Какое время? И как можно подготовиться врать тому, кто знает меня, как облупленного? Ну, попытались мы с Катенькой и Еленой Александровной выработать тактику моего поведения, и что? Все разбилось об один его пристальный взгляд.       Я не знаю, как скрыть от Андрея, что его мама лежит в соседней палате и до сих пор лицо у нее кривое, а говорить она пока так и не начала. Я не знаю, как скрыть от него, что это Кирюша чуть не отправила на тот свет и его самого, и Катюшу, растворив в графине с водой свои алкалоиды. Я понятия не имею, как скрыть от Палыча, что его отец… что Павел Олегович… что он… он так и не пришел в себя после наркоза, что его ввели в состояние искусственной комы сразу после операции на сердце, чтобы избежать болевого шока и снять лишнюю нагрузку, и уже пытались отключить ИВЛ, но он (я так надеюсь, что лишь пока) так и не начал дышать самостоятельно. Как скрыть от друга, что его отец так и не знает, что Палыч жив?       И как скрыть, что у входа в отделение круглосуточно дежурит охрана, потому что эта бешеная тварь, Кира, бежала и ее до сих пор не могут найти, и что у нее на уме может знать один лишь дьявол, а он с нами ее планами не делится. Вот и получается, что пока эта ненормальная на свободе, мы все в опасности. Как? Ну, как можно подготовиться к разговору, когда такой ужас вокруг?       Мне срочно нужно было поговорить с Катюшей. Это просто фантастика, но достаточно мне было только увидеть ее, как я сразу же успокаивался, что бы не произошло. Вот и сейчас, она была мне нужна, как глоток воздуха, умирающему от удушья. Елена Александровна сейчас, к счастью, находилась в палате Маргошеньки, а Кольку я надеялся выпроводить из Катиной палаты без проблем.       Кстати, Николай оказался мировым малым, и очень, очень башковитым. Они с Катюхой разработали такой бизнес-план, что это даже не конфетка, это «bonbon» какой-то (именно так, с французским прононсом)!       — Коль, пожалуйста, може…       — Ухожу, ухожу, — Зорькин даже не дослушал мою просьбу, быстро понял, что мешает.       — Не поверил? — сразу же спросила Катенька. Она уже могла потихоньку разговаривать.       — Не знаю, я сбежал.       — Я знала, что ничего не получится, — Катя подошла ко мне и, положив свои маленькие ладошки мне на грудь, прислонилась ко мне всем телом, я обнял ее и слегка притянул к себе. Она могла стоять так часами, Бог его знает, что она чувствовала в такие моменты, может искала защиту, может пыталась согреться, не знаю. Знаю только, что через пару минут, я всегда не выдерживал близости такого желанного тела и отстранялся от нее. Но сейчас отстраняться не хотелось. — Ты ни в чем не виноват. Это и правда ужасно трудно, делать вид, что ничего не произошло.       — Катенька, перестань меня успокаивать, я же не маленький мальчик. И не прижимайся ко мне так сильно, я же не терминатор, чтобы такое выдерживать.       — Я не успокаиваю. Мне просто очень не нравится, что ты себя в чем-то винишь. Ты просто не понимаешь, какой ты. А ты самый лучший, самый преданный, самый, самый. И прижиматься я буду, потому что я тоже не против, — она покраснела. Я уверен, что покраснела, хотя мне и не было видно ее лицо. — Ромочка, я не знаю, что это — любовь, не любовь, но я тоже хочу быть с тобой.       Катя врала мне. Нет, не умышленно, она и сама в эту минуту верила в то, что говорит. Просто я знал, что она врет, только бы меня успокоить, не дать мне больше себя обвинять. И я успокоился, а как может быть иначе, если Катенок рядом и всегда на твоей стороне...