По собственному желанию - 2

            POV Андрей Жданов…       Я должен был понять, что происходит, потому что виски вовсе не был паленым, потому что Ромка прятал глаза, потому что врач ничего мне не говорил. Вот просто ничего определенного. А еще потому, что ни мама, ни папа не пришли меня проведать. Даже Пушкарева приходила меня навестить вместе с Малиной, а мама с папой так и не были. Катя тоже прятала глаза, бормотала что-то про бизнес-план, говорила, что она все исправила и чтобы я не волновался. Но когда я спросил ее, мол, что за бизнес-план, сразу перевела разговор на девочек из женсовета, которые передают мне привет.       Я начинал волноваться не на шутку. Что-то здесь было не так, что-то было глубоко паскудное и в том, что мне никто ничего не говорит, и в том, что когда я все-таки нашел в себе силы и поднялся с кровати, тут же пришла медсестра и вкатила укол в мою пятую точку, после которого мне все стало безразлично и я уснул крепким, здоровым сном. Самое неприятное было в том, что как только я пошел к выходу из палаты, тут же прибежала медсестра. За мной что, подглядывают? Может я какой-нибудь убийца? Ведь я не помню ничего, но зато твердо уверен, что Киры в моей жизни больше не будет. Так, может, я ее убил? Или это паранойя, и все просто совпало по времени?       И только около двенадцати ночи, когда я проснулся после укола снотворного, я сумел довольно легко встать и выйти в коридор. Это был не то что коридор, а скорее холл с диванчиками, цветами и шестью дверьми, включая дверь в мою палату. Я хотел найти кого-нибудь из медперсонала и начал открывать одну дверь за другой. Дверь рядом с моей палатой открылась легко и бесшумно, я заглянул внутрь — это тоже была палата, правда, в ней никого не было. Разве дано мне было знать в тот момент, что именно эту палату держат для отца, если он вопреки всему выйдет из комы и сможет ее занять?       Следующая дверь вела на лестничную площадку на которой никого не было, я понял, что это запасной выход, который был мне пока вроде как ни к чему.       В палате напротив горел свет, дверь в нее была приоткрыта и я увидел, как какая-то полная женщина склонилась над постелью больной или больного, который что-то мычал. Боже мой! Я ведь даже не мог тогда предположить, что слышал маму.       Сюрприз поджидал меня за четвертой дверью! Я тихонько постучал, но мне не ответили, однако, я четко слышал, как льется вода, значит, это была обитаемая палата и ее постоялец был ходячим, раз сумел посетить санузел в своем временном пристанище. Ждать до завтра я никак не мог, мне казалось, что я нахожусь в каком-то фильме ужасов, или в психушке, что сейчас меня поймают, снова уколют, а то еще и свяжут, и я больше так и не выясню ни где я, ни что со мной случилось, поэтому я приоткрыл двери и тихо спросил:       — Разрешите войти?       — Да, — раздался какой-то смутно знакомый голос.       Я вошел и мы вместе вскрикнули: — Андрей Павлович? Катя?       — Катя, что вы здесь делаете? Вы же только сегодня приходили ко мне с Романом! Или это было вчера? Господи! Я ничего не понимаю!       Сейчас мне стыдно за свое тогдашнее поведение, но я обещал быть откровенным и честным, а значит, буду писать, ничего не утаивая…       — Андрей Павлович! — а в глазах ее страх! Нет, я точно что-то натворил! — Сейчас ночь на дворе, вам спать нужно. Давайте завтра поговорим. Ну, пожалуйста.       — Нет, Катенька, нет! — вот тут я и сделал то, за что мне до сих пор стыдно. Я упал перед ней на колени и почти разревелся, как баба. — Я же вижу, что вы меня боитесь. Ну, хотите, можете меня связать, а потом расскажите мне правду. Что я натворил? Почему вы здесь, почему от меня все скрывают? Расскажите мне все, прошу вас, мне кажется, что я схожу с ума. Катенька! Я что, убил Киру?       — Лучше бы вы ее, и правда, убили, — тихо сказала Пушкарева. — Андрей Павлович, встаньте, пожалуйста. Я все вам расскажу. Я, конечно, не врач, но мне кажется, что он не прав.       — Кто неправ?       — Да врач же! Чем так мучиться от неизвестности и придумывать себе небылицы, так лучше уж все точно знать. Я расскажу вам все, только…       — Катя, не надо «только».       — Нет, надо! — твердо сказала Пушкарева. — Если вам станет хуже, я этого себе никогда не прощу. Поэтому вы вначале выпьете капли, которые мне дают на ночь вместо снотворного, это простое успокоительное на травах. Вы его выпьете, мы подождем десять минут и только затем я вам все расскажу.       — Я все понял! Вы хотите меня усыпить! Подсовываете мне снотворное, чтобы ничего не рассказывать. Значит, все же боитесь меня. Катя! За что? Что я сделал?       — Да не вас я боюсь, Андрей Павлович, миленький, — Катя заплакала, — я боюсь за вас! Понимаете разницу?       — За меня? Почему за меня?       — Потому что… Нет! — глаза Катерины высохли, словно она и не плакала вовсе. — Вначале успокоительное, все остальное потом. Андрей Павлович, вспомните, я ваша помощница, я всегда помогала вам. Ну, поверьте вы мне! Ну, доверьтесь.       И я доверился, проглотил послушно капли, которые она мне дала, а потом еще и бутерброд со сладким горячим чаем из термоса, пока мы ждали начала действия капель.       А потом Катя мне все рассказала, чему она сама была свидетелем, и участником, и пострадавшей. Даже то, что я обозвал ее бл… смущаясь и краснея она мне сказала. И про свой отек Квинке рассказала. А я все еще не мог понять, что произошло, как я мог так низко пасть и почему ничего об этом не помню.       — Катя, а вы не сочиняете? Я не помню такого, да и матом я не ругаюсь.       — А это не вы ругались, не вы меня увольняли, не вы орали на меня, как ненормальный и вовсе не вы отдавали одновременно два взаимоисключающих приказа.       — Кать! Вы же только что говорили, что это я…       — Вернее… в общем… Кира Юрьевна растворила в графине с водой целую пластину «Сид­но­фенона», таблеток, которые она принимает.       — Нет! — я закричал и Катя мягко прикрыла мне рот своей ладошкой.       — Не кричите, иначе я ничего не успею вам рассказать. Так вот, не нет, а да. И из этого графина мы с вами и попили водички. Так что это не вы говорили, это таблетки.       — И вы на меня не сердитесь?       — А вы на меня за отек Квинке и хамство? Я ведь тоже много чего вам наговорила, мне Ромка, — она смутилась, — Роман Дмитриевич порассказал, до сих пор стыдно.       — Как я могу на вас сердится, тем более за отек?       — Правильно — это была моя реакция на препарат. А у вас была другая реакция — матерная. Так что никто ни на кого не сердится.       — Катя, вы знаете, почему я так закричал? Вы просто не представляете какой дозой нас Кира угостила — практически смертельной. Дело в том, — я замялся. Ведь Пушкарева не знала, что Кира больна, а мне не хотелось ей об этом рассказывать.       — Андрей Павлович, я все знаю… про Киру Юрьевну.       — Ясно. Так вот, дело в том, что у Киры как раз был рецидив и ее обычная доза в двадцать миллиграмм была увеличена до пятидесяти. Десять таблеток по пятьдесят — это убойная доза. А откуда вы узнали о Кире?       — А вы считаете, что я не имела право знать правду? Правду о той, которая меня чуть на тот свет не отправила. Да, Роман Дмитриевич мне все рассказал, но даже если бы он промолчал, то следователь все равно сказал мне о ее диагнозе.       — Следователь? Какой следователь? Кира больна! Понимаете?       — А попытка убийства уже не подсудна? Пусть суд решает больна она или здорова, когда ее поймают, конечно.       — Она что бежала?       — Бежала и мы все в опасности, пока ее не изолируют от нормальных людей! Понятно? И нечего ее защищать! Я еще не все вам рассказала! А когда расскажу все, вот тогда и посмотрим, как вы ее защищать будете.       Теперь мне пришлось прикрыть Кате ладонью рот, потому что теперь кричала она.       — Не кричите и извините. Я был не прав, но вы поймите, я Киру не защищаю. Мне ее просто жаль.       — Господи! Вы бы себя пожалели, Андрей Павлович! Себя и всех нас, — Катя снова зашмыгала носом, — вы же ничего еще не знаете, — и слезы полились из ее глаз градом.       Вот тут мне стало страшно по-настоящему…