По собственному желанию - 2

      РOV Андрей Жданов…       Целый день я то ли спал, а то ли бредил под седативными, не знаю. Вроде бы маме легче стало, она даже заговорила. Или мне это тоже померещилось? Вроде бы с Ромкой была ссора, но это вряд ли. Мы с ним никогда не ссоримся. Ссора была с Пушкаревой, это я помню, а поскольку они теперь вместе, то я и на Ромку ссору спроецировал. Или нет? Мне надоело, на пять-десять минут выныривая из дремы, каждый раз вспоминать и размышлять, что реальность, а что бред, поэтому, когда я почувствовал мягкие, теплые губы на своем лбу, и нежную женскую руку, гладившую меня по голове, я даже не дернулся. Какая разница, кто меня целует и гладит? Скорее всего, это тоже бред.       Но даже если все происходило наяву, то и это тогда мне было не так уж важно. Главное, что это была не Кира. Кирюша никогда не умела быть такой нежной. Она вообще не умела быть нежной. Будь это она, она уже терлась бы об меня, стараясь как можно ярче и полнее кончить, зациклившись на себе, любимой, и никогда не стала бы при этом размениваться на поцелуи и поглаживания для меня.       «Мама», — подумалось мне, но это была не мама… От этой женщины, то ли рожденной моим бредовым воображением, то ли реальной, широким энергетическим потоком лилась нежность, тепло и защита, перемешанная с такой мощной струей сексуальной энергии и желания, что я и сам начал заводиться.       «Еще не хватало поллюций на больничном постельном белье, как будто мне четырнадцать лет», — я попытался успокоиться, но не тут-то было. Таинственная незнакомка едва коснулась своими губами, пахнущими дюшесом, моих губ и исчезла, накрыв меня шлейфом воспоминаний о первой, еще такой детской, такой трепетной и незрелой любви, которую так грубо и подло растоптала все та же Кирюша…       … В то лето мы уже построили нашу первую дачу в Подмосковье, а Воропаевы все еще снимали там же домик, и достраивали свои хоромы. Несмотря на то, что мы все так же оставались соседями, я был счастлив, потому что соседи по дому и соседи по поселку — это все-таки разные вещи, и нам с Ромкой удавалось сбегать от навязываемого нам в качестве друга Сашеньки и бесплатного приложения к нему, его вездесущей сестренки. Вот и тогда, прекрасным летним утром, пятнадцатого июля мы проснулись пораньше, чтобы сбежать на озеро без своих вечных хвостов…       — Андрюха, ну что ты там возишься? Сейчас твои проснутся и все, капут свободе.       — Ромка, я есть хочу.       — Ты иди давай, выводи коней и в сторону озера чеши, а я ужом на кухню, спионерю чего-нибудь и догоню. — Ромка был прав, как всегда, нужно было поскорее убираться.       Я метнулся в сараюшку, тихонечко вывел велосипеды и покатил их из калитки за угол, подальше от дома, поближе к воле. Роман догнал меня уже минут через пять и картинно развел руками.       — Фигушки нам, а не жратва. Тетя Рита кофе уже варила.       — Да и хрен с ним, свобода дороже хлеба. Libertas est magis carus panem! — Я как раз в том году увлекся латынью и все, что мне казалось стоящим, тут же переводил на этот прекрасный, но увы, мертвый язык.       — Ха! Вот я посмотрю на твою «свободу» часика через два-три. Учти, возвращаться до вечера мне не в кайф. Слушай, Андрюха, вот чего они такие?       — Кто? Родители?       — Да нет — эти гаденыши. Их что, мама не любит?       — Ой, Ромка, оставь в покое эту семейку Адамс. Если бы дядя Юра не был папиным компаньоном, мама сама бы закрыла им доступ в наш дом. Думаешь, она не видит…       Договорить я не смог, мы как раз подъехали к озеру, слезли с велосипедов и моему взору открылась картина, прекраснее которой я еще не видел.       Тоненькая девчонка примерно нашего возраста или чуть старше, очевидно считая, что в такую рань только она одна единоличная хозяйка этого укромного пляжа, выходила из воды совершенно нагая, не считая длинных не то рыжих, не то платиновых волос, тяжелыми мокрыми прядями прикрывающими часть ее уже вполне сформировавшихся белоснежных грудей. Солнце светило ей в лицо и она щурилась, улыбаясь при этом такой обворожительной улыбкой, что мое сердце просто остановилось вместе с дыханием.       Не желая ее смущать, а может наоборот, страшно желая продлить этот восхитительный миг, я толкнул Ромку, который ничего вокруг не видел, занятый привязыванием своего железного коня к дереву, на землю, сам упал рядом с ним и сразу же зажал ему рот.       — Посмотри, какая нимфа, — шепнул я другу на ухо, — чур, моя!       Хорошо, что я успел закрыть ему рот, крику было бы столько, что нимфа сбежала бы от нас, хоть и нагишом. И я его понимал, сам едва не заорал от восхищения, счастье еще, что сердце и легкие прекратили свою работу на какое-то время, давая мне возможность прийти в себя и взять под строжайший контроль совершенно не контролируемые эмоции.       Мы с Ромкой впервые видели нагое женское тело, не на картинках, не на экране компьютера во время тайного посещения какого-нибудь порно-сайта, а живое, теплое, наполненное солнечным светом и бликами отражающими его в стекающих капельках воды.       — Андрюха, — простонал где-то за тридевять земель Роман, — я умираю. Посмотри какие у нее колечки волос на лобке.       Очень захотелось дать ему по роже. Вот козел, взял и опошлил все самое чистое и святое, что было у меня в тот момент. Да еще и обидно стало, он все мог разглядеть, а я тогда еще стеснялся носить очки, поэтому и не мог видеть того, что открывалось Роману.       — Прекрати на нее смотреть. Она моя!       — Кто тебе это сказал? Она сама?       — Я тебе это говорю. Я влюбился, понимаешь?       — Ха, он влюбился! А если я тоже влюбился? Каждый влюбился бы в такую. Ты только увидел ее первый, вот и все. А я потом сразу тоже влюбился. Давай у нее спросим, кого она выбирает, а не так — моя и ты здесь не при чем. Может я тоже хочу трахаться?       Сцепившись, мы покатились по траве. Это была наша первая и последняя драка. Мы совершенно забыли, что нужно соблюдать тишину, что мы здесь не одни, что мы можем смутить девчонку. Мы колошматили друг друга почем зря и орали, как резаные.       — Не смей на нее материться, гад.       — А ты не смей мне указывать и присваивать себе чужое.       — Она не чужое, она моя, я первый влюбился.       — А я первый ее трахну. Понял? — удар в челюсть был довольно ощутимым.       — Гад, гад, сволочь, не смей так говорить, — орал я и тоже размахивал кулаками.       Плюх… Мы оба, окаченные с ног до головы ледяной, как нам показалось, водой, вскочили на ноги.       — Чего не поделили, мальчики? Такое прекрасное утро, а вы нарушаете гармонию и красоту окружающего мира враждой с мордобоем. Нехорошо.       Скажите, вы слышали когда-нибудь трели соловья? Я уверяю вас, он жалкий безголосый неудачник, по сравнению с ангельским голосом сероглазой нимфы, уже одетой, в яркий, пестрый летний сарафанчик, и держащей в руке пустое ведро.       — Встретить женщину с пустым ведром, не к добру, — хмуро сказал Ромка, вытирая кровь с губы.       — Не к добру в друзьях иметь предателя, — снова начал заводиться я.       — Мальчики, вы не устали? У одного губа разбита в кровь, у другого бровь сочится и у обоих огроменные синяки намечаются. Может хватит выяснять отношения? Тем более, что друзья. Давайте я окажу вам первую медицинскую помощь и накормлю вояк завтраком. Кстати, меня Ана зовут, а вас?       — Меня Ромка, а это мой друг, Андрей.       — Вот как, друг? Видела я вашу дружбу. А у друга язык есть?       — Есть у него язык, не сомневайся, только он онемел при виде такой красоты.       — Вы за мной подсматривали? — удивительно, но девчонка ничуть не смутилась.       — Мы не подсматривали, мы любовались. А кое-кто и влюбиться успел.       — И кто из вас влюбился? — Ана засмеялась, а мне показалось, что это зажурчал ручеек или прозвенели колокольчики.       — Оба, — продолжал балагурить Роман, — только я уже разлюбил, а Андрюха, видать, нет. Видишь, стоит столбом. Ана, давай так — ему любовь, а мне завтрак.       Тот день мы провели втроем, у Анечки (хоть она настаивала, чтобы мы звали ее только Ана, но про себя я звал ее Анечкой, Аннушкой или Анюткой) для Ромки нашелся белый хлеб и молоко, и несколько бутербродов, и даже довольно большой кусок торта.       — Ты зачем так много жратвы с собой взяла? Ты что, обжора?       — Нет, но на пляже всегда есть кто-то голодный, вот я и беру побольше.       А для меня у Анютки нашлось много тем для разговоров, несколько ласковых взглядов и обещание встретиться завтра на этом же месте в семь утра. Есть в тот знаменательный день мне так и не захотелось.       — Ты сыт любовью, — сказал мне Ромка, когда мы уже в темноте, проводив Анечку, шли домой. — Чего родакам-то скажем? Глянь, какие рожи у нас разукрашенные.       — Давай скажем, что к какой-то девчонке прицепились местные, а мы вступились. Пусть погордятся.       — Не, нельзя, а то под арест попадем. Местные — это серьезно. Давай лучше скажем, что какой-то приезжий, но он уже уехал, испугавшись нас.       — Да, так будет лучше. Ромка… — я надолго замолчал, — а давай поклянемся, что никогда не будем делить девчонок. Если ты запал, то я ухожу в тень, а если я, то наоборот.       — Давай! Я клянусь, дружище, что никогда и не посмотрю в сторону твоей девчонки.       — И я клянусь! Не хватало еще из-за этого раздружиться.       С тех пор никогда, ни одного раза ни я, ни Ромка ту детскую клятву не нарушали.       Роман с Анечкой длился примерно неделю. Мы проводили все дни втроем, а вечерами встречались наедине. Она мне казалась Богиней, спустившейся на землю только для того, чтобы я мог ее любить. Умная, начитанная, образованная, красивая, с удивительным чувством юмора, невероятно миролюбивая и очень легкая в общении девочка, иногда казалась мне намного старше меня, иногда сущим ребенком. Я был счастлив так, как может быть счастлив любой подросток, встретивший свою первую любовь, которая ответила ему взаимностью.       Это случилось в последний день нашего романа. Потому и последний, что это случилось…       Ана споткнулась и упала, а я не успел ее поддержать. Видно, она подвернула ногу, падая, потому, что наступать на нее больше так и не смогла. Мне было ее очень жаль, но я был счастлив, потому что мог нести ее на руках до самого дома. Ее пахнущие леденцами «Дюшес» губы оказались рядом с моими губами, а ее руки на моей шее, и я не выдержал, сел на ближайший пенек, все так же держа ее на руках, и поцеловал ее.       Это был мой первый в жизни поцелуй и я запомнил его навсегда. Легкое, в одно касание, соприкосновение губ и запах «Дюшеса»…       Потом она меня учила целоваться, потом я снова делал вид, что я устал. И присаживался и мы опять целовались. И опять, и опять. А затем, уже возле ее дома, мы долго стояли и целовались. И поверьте мне, что греховного в наших поцелуях было не больше, чем в поцелуях невинных детей.       — Я люблю тебя, Анечка. Очень люблю.       — Я тоже, Андрюша. Я тоже.       А утром, еще и шести часов не было, в нашу с Ромкой комнату вошла мама. Она велела нам собираться, сказала, что через полчаса мы выезжаем в Москву. Я пытался удрать, чтобы сообщить Ане о своем отъезде и взять ее номер телефона, но отец следил за мной строго, и, увы, не только за мной. Ромке тоже не удалось незаметно улизнуть.       Еще год я мучился и страдал, вспоминая свою Анечку и не понимая, что же произошло. И только когда я уезжал в Англию на учебу мама рассказала мне, что среди ночи к ним с отцом пришла Анечкина мама и закатила скандал, потому что я якобы руками лез к ее дочке в трусы и показывал ей свой член и заставлял девочку трогать его. Что все это видела маленькая дочка соседей, Кирочка, и если родители меня не увезут, то она подаст заявление в милицию на развратные действия их сына, а Кирочка будет свидетелем.       Таинственная незнакомка, губы которой пахли дюшесом, всколыхнула в моей душе самые прекрасные воспоминания. И я снова не понял, это было во сне или наяву...