По собственному желанию - 2

      POV Автор…       — Ромочка, мне как-то по-барабану, что ты не выспался, у Катьки вон тоже синие круги под глазами, но она почему-то не верещит, что ты ей спать не давал всю ночь, а поэтому она никуда не поедет, а будет отсыпаться. Нет, девочка уже и завтрак тебе приготовила, и сама собралась на подвиги. Так что кончай валять дурака, переодевайся и в больницу.       — Юленька, ну, ты же сама вчера сказала, что вы с Катей мне позвоните, и мы в больнице встретимся, когда вы все закончите. Ведь так?       — Так! Я и сейчас от своих слов не отказываюсь. Ты дуешь в больницу, выясняешь обстановку, помогаешь всем, кому нужно. Кстати, извиняешься перед Андреем и миришься с ним, мне нужно, чтобы мы были одной командой. Катенька, я права?       — Юлиана, ну, пусть Ромка чуть-чуть…       — Упс… дура ты, Виноградова, нашла у кого поддержку искать. Повторяю: Ромка — в больницу, мы — по делам. А когда мы закончим все наши дела, — тут Юлька прищурилась и хитро подмигнула Ромке, — я, как я и говорила вчера, позвоню тебе и мы с Катей приедем в больницу, чтобы встретиться в палате Палыча. Я ведь не говорила вчера, куда буду звонить. Правда? Так что все, дискуссия окончена. Катя, за мной! Ромка, чтобы через полчаса был у Андрея.       POV Роман Малиновский…       Я понимал, что нужно успокоиться, понимал, что нужно успокоить Андрея. Я все понимал, только сделать ничего не мог. Ну, как я мог успокоить Палыча, если у самого слезы катились, как у бабы? Сейчас расскажу вам все по порядку и вы меня поймете…       Ну, приехал я в больницу. Вначале к реанимации побежал, а там совсем неутешительные новости — ночью у Павла Олеговича была остановка сердца, слава Богу и врачам, что его удалось реанимировать. Потом к Маргошеньке рванул, вот тут порадовался. Представляете, она меня узнала! И даже пыталась спросить про Андрея и я пообещал ей, что мы с ним обязательно сегодня придем. А она чуть-чуть приподняла левую руку и едва помахала мне ею. Ура!       Откладывать встречу с Палычем больше было невозможно и я пошел к нему в палату, гадая на ходу, что меня там ждет. А там меня не ждало ничего. Совсем ничего — Андрея в палате не было. Спать хотелось зверски, кровать пустовала, с нетерпением ожидая постояльца, и я не стал ее разочаровывать. Сколько я проспал, я не знаю, проснулся от того, что Андрей тронул меня за плечо.       — Андрюха, ты прости, зверски хотелось спать.       — Ромка, представляешь, у папы ночью была клиническая смерть, — Жданыч едва не плакал.       — Я знаю. К счастью, его удалось реанимировать. А к маме ты заходил? — постарался я перевести разговор в более безопасное русло. — Видел, что она уже рукой немного шевелит? Это знаешь, какой прогресс, ого-го.       — Да, я был у мамы. Это ужасно, видеть ее такой. Возможно, ей и правда лучше, но видеть маму такой…       Между нами была недосказанность, между нами была пропасть. Какие-то дежурные слова, словно я уже по другую черту от Андрюхи. И я прекрасно понимал, что пока мы эту черту не сотрем, к чертовой матери, мы так и будем отдаляться друг от друга.       — Андрей, я поговорить хотел.       — Ну, говори.       — Понимаешь…       — Нет, не понимаю, — заорал он вдруг, и я понял, что черту сейчас удастся стереть. — Не понимаю! Как ты мог смотреть мне в глаза и врать? Не понимаю! Как ты посмел приревновать меня к Кате? Не понимаю. И не надо мне говорить, что врачи запретили. Вон Пушкаревой они тоже запретили, но она со мной не играла в поддавки. У нее хватило мужества мне все рассказать. А ты? Ты врал!       — Да, я врал. Но я же хотел…       — Как лучше. Все всегда хотят, как лучше. Ромка, это не те слова, которых я жду. Не те! Знаешь, я сегодня вспомнил нашу детскую клятву. Ты ее хоть раз нарушил? Нет! Так какого хрена ты посмел усомниться во мне? Да, мне небезразлична Пушкарева. Возможно… прекрати вращать белками, идиот! Возможно, я и обратил бы на нее внимание, но ты мне сказал: — Она моя. — И все! Понимаешь? Все! Ее больше не стало.       — А что тогда значит твое «небезразлична»? — я все-таки сорвался. Но может это и хорошо. Один раз все выясним и пойдем дальше. — Что значит это твое «небезразлична».       — Катя моя помощница, она женщина, которую ты любишь, она мне все рассказала, и утешала меня, и плакала вместе со мной. Так почему она должна мне быть безразлична? А? А если у вас с ней что-то склеится? Если она станет матерью твоих детей? Мне тоже нужно будет оставаться к ней безразличным и забыть дорогу к твоему дому? Так, да? — Палыч уже орал на меня.       — Почему забыть дорогу?       — Как почему? Потому что ты придурок!       — Андрюха, я правда, придурок. Прости. Прости, что приревновал.       — Мало!       — Что мало?       — Ты еще забыл извиниться за ложь и за слепое подчинение врачам.       — Прости.       — Не то. Все не то… Мне не нужны твои дежурные «прости». Ромка, ну как же ты не понимаешь. Дело не в том, что ты приревновал, дело в том, что ты посчитал меня предателем, — он больше не кричал. Кажется он едва сдерживал слезы, и у меня тоже запершило в горле. — Я понимаю, что это очень трудно было, рассказать мне обо всем. Гораздо легче сказать себе: — А врачи запретили, — и промолчать…       — Палыч, я все понимаю. Я просто не знаю, как мне загладить вину. Ну, был бы ты бабой, я б тебя обнял, поцеловал и попросил прощения. А так… Ну, не знаю. Руки друг другу жать? Смешно как-то. Ты просто знай, что я все осознал и мне тоже хреново.       — Проехали?       — Проехали.       — Как там Катя?       — Катя ничего. Нет, правда. От отека не осталось и следа, — все-таки какая-то отчужденность еще осталась, — она сегодня зайдет тебя проведать. И не она одна. Так что тебя ждет сюрприз.       — Ромка, я никого не хочу видеть. Ни с кем не хочу разговаривать, никому не хочу ничего рассказывать.       — А кто у нас спрашивать будет, чего мы хотим?       — Как это?       — А вот так. Сюрприз и точка, — как в воду, блин, глядел. Именно в эту минуту зазвонил мой мобильный, преподнося мне тот еще сюрприз.       — Роман Дмитриевич? Приемное беспокоит. Доставили Ольгу Якушеву, но мы не можем ее оформлять без квитанции и остальных переводных документов, так что, если можно, постарайтесь нам все побыстрее подвезти.       — Какую Ольгу Якушеву? Ничего не понимаю.       — Ну, как же? Вот на сопроводительных документах стоит ваша фамилия, номер квитанции, ваш телефон.       Только тут до меня дошло, что девочку, пострадавшую из-за Киры привезли в Пироговку. Катенок еще позавчера мне сказала, что Андрей попросил ее перевести в освободившуюся палату, я все тут же сделал и напрочь забыл о ребенке. Ну, я и свинья.       — Я все понял, спасибо. Сейчас спущусь в приемное, — я нажал на «отбой». — Андрей, там девочку привезли, ну, которую Кира… В общем, ее зовут Ольга, фамилия Якушева. Она в приемном отделении. Мне нужно идти.       — Мы пойдем вместе.       — Ты уверен?       — Да. И это не обсуждается.       Наверное, это была очень красивая девочка, ведь все дети красивы. Наверное, это была очень счастливая девочка, ведь детство и счастье — это синонимы. Но сейчас на каталке лежало замотанное в бинты существо, одна рука и обе ноги которого были в гипсе, а единственный видный нам из-за бинтов глаз просто кричал о боли и горе.       Видеть это было невыносимо нам обоим. Но я еще как-то пытался держаться, А вот Андрюха… Осознание, что виновницей этого детского страдания оказалась та, которую он знал, жалел да еще и спал с ней, стало для него той последней каплей, которая переполнила стакан. Он побледнел, развернулся и пошел к лифту.       Я растерялся, вот просто не знал, что мне делать. Бежать за Андреем? Но нужно оформлять документы. Остаться здесь? Но там Палыч, похоже, совсем сломался. Короче, я по-быстрому закончил все дела в приемном, сказал Оленьке, что все будет хорошо, и побежал в палату к Жданову.       Андрей ходил из угла в угол, как заведенный.       — Палыч, я все оформил. Олю сейчас обследуют, наверное сменят гипс и привезут в… — договорить я не успел. Он схватил меня за грудки и заорал:       — Найди мне ее! Слышишь! Найди мне ее. Живую или мертвую, найди мне ее! Обратись к частным детективам, денег не считай, главное, чтобы ее нашли.       — Хорошо, Андрюха, я все сделаю. Успокойся.       — Успокойся? Ром! Там ребенок покалеченный этой сукой. Я виноват, а ты говоришь, чтобы я успокоился. Как?       Я понимал, что нужно успокоиться, понимал, что нужно успокоить Андрея. Я все понимал, только сделать ничего не мог. Ну, как я мог успокоить Палыча, если у самого слезы катились, как у бабы?       — Очень просто. Не истерить нужно, а дело делать. Понятно? Вот ты про детективов подумал — это дело. А истерить, это, знаешь, каждый может. Я тоже не железный, понимаешь?       Если бы кто-то из друзей Милко сейчас заглянул в палату Андрея, он тот час же записал бы нас в свои ряды. Мы стояли с Палычем в обнимку и дружно ревели, как бабы…