По собственному желанию - 2

      POV Роман Малиновский…       Да понимал я, прекрасно понимал, что сейчас не место и не время для пускания розовых слюней, жажды близости и невозможности сосредоточиться на сути разговора, но от мучительного желания хотя бы прикоснуться к ее руке, а еще лучше к шее или груди, а еще лучше поцеловать, а еще лучше…       Стоп, Роман Дмитриевич. Стоп! Ты взялся события описывать, а не свои похотливые мысли и желания. Вот и описывай события, нечего исходить слюной при воспоминании о первом впечатлении, когда открылась дверь в палату Андрюхи вошла Юлиана, а следом за ней… она… моя Катенька.       Вот честное слово, в первое мгновение я ее даже не узнал, только екнуло сердце, как будто Катенок рядом. И только ее глаза, золотистые с лучиками внутреннего света манили меня к себе, как магнитом. А потом она улыбнулась. Чисто, светло, как невинный ребенок, как умеет улыбаться только моя Катенька. И совершенно неважно, что сейчас ее улыбка открывала белоснежные ровные зубы, а не брекеты, прячущие их. Это все равно была ее улыбка — улыбка моей нежной девочки. Вот тут я и начал рассматривать ее всю. Мамочки! Я ошибся, я был категорически неправ, когда считал, что Катюша красива. Она не красива, она божественно хороша. Словно ангел, спустившийся на нашу грешную землю.       Вы только представьте себе огромные глаза цвета темного меда, опушенные длинными черными ресницами, стыдливые и в то же время развратные; белоснежная кожа с нежным румянцем на скулах; тонкий точеный нос с нервными ноздрями; и губы… Боже, какие губы! Сочные полные, мягкие, с четким и замкнутым абрисом. Эти губы хотелось даже не целовать, нет! Их хотелось вобрать в себя, куда-то туда вглубь, в самое нутро. А еще…             POV Автор…       Прошу прощения, что дала слово Роману Дмитриевичу, он совершенно не умеет повествовать. Вот и пришлось взять инициативу в свои руки, иначе мы бы еще несколько дней читали его метафоры, эпитеты и гиперболы, посвященные внешнему виду Кати Пушкаревой. Со мной такие номера не проходят! И можете меня звать авторитарным и злобным автором, а рассказ продолжу я. Я, а не всякие там поэты любви.       Катерину и впрямь изменили до неузнаваемости. Для начала ей сняли брекеты и, вместо разбитых очков, вставили контактные линзы. Затем, постригли каскадом волосы, сделав пряди разной длины, подкрутили их крупными локонами и сделали укладку с кончиками наружу, открыв ее длинную шею и длинные же серьги на ушах. После чего Катюше сделали дневной макияж, заставили надеть черные туфли-лодочки на высоком каблуке, а саму ее облачили в черное же платье стиля New Look. Приталенный лиф и широкая расклешенная юбка до середины икр. Все очень скромно, очень женственно, и с большим вкусом. В руки ей дали белую сумочку-клатч из натуральной кожи, отправив на свалку истории все ее огромные и бесформенные кошелки.       Катюша выглядела слабой, беззащитной и элегантной. Осиная талия, покатые плечи и женственные бёдра, вот то, что привело в такой восторг нашего ферлакура и сердцееда — Романа Малиновского.       Жданов же, так и вовсе Катеньку не узнал, не до всяких там хорошеньких девиц ему было, чтобы разглядывать каждую залетную птаху. А вот Юлиане обрадовался.       — Юленька, спасибо, что зашла проведать. Я рад.       — Жданов! И это все, что ты можешь сейчас сказать? Нет! Ты просто мужлан неотесанный! Ты только посмотри на нее, — Виноградова показала рукой на Катюшу, — ну, что скажешь?       — Здравствуйте.       — И это все? Обрати внимание на Ромео. У него вон в «зобу дыханье сперло»*, а ты… Тебе что же, сказать больше нечего?       — Ну, здравствуйте еще… Катя? — она кивнула. — Катя Пушкарева? — кивнула еще раз. — Но этого не может быть.       — Может! И хватит об этом. Я, между прочим, по делу пришла и тратить время на ваши охи и вздохи не собираюсь.       Но ребята ее не слушали, рассматривали Катюшу, переговаривались между собой, не обращая на Юльку никакого внимания, словно прямо сюда, в палату больницы имени Пирогова, спецрейсом из Парижа нежданно-негаданно доставили работу кисти Леонардо да Винчи «Джоконда».       — Мальчики, я понимаю, что встреча с прекрасным ввела вас в состояние глубокого ступора, но или мы работаем, или… пошли вы нафиг. Мое время стоит слишком дорого, чтобы я тратила его, дожидаясь окончания детального осмотра бесценного экспоната и его обсуждения.       — Юлианочка, — Ромка бросился к ней обниматься, — ты гений, ты чудо, ты самая лучшая пиарщица и раскрутчица в мире. Скажи, Палыч?       — Андрей Павлович, Ромка, хватит уже. Я что вам витрина какая-нибудь. Хватит меня рассматривать. Юлиана дело говорит, вы послушайте, — Кате было очень и очень приятно видеть, какой фурор она произвела, но все же неудобно. Ведь, и правда, они по делу пришли.       Зазвонил мобильный Малиновского:       — Алло… Да, я… слушаю вас… Правда? — Ромка закричал это так громко и радостно, что все от неожиданности вздрогнули. — Спасибо, спасибо и спасибо! Я ваш должник!.. Так… Да… Простите, я должен все записать, — Малина вытащил ручку и блокнотик из бокового кармана пиджака, — все, пишу… Ага… 26?.. 36! Понял… Да… Повторите еще раз фамилию… Записал. Спасибо огромное. — Роман дал «отбой» и посмотрел на Катю с такой любовью, что и Андрею и Юльке даже неловко стало, как будто они подсмотрели что-то интимное. — Катя, твоему папе дали квоту на операцию. Завтра в восемь нужно быть в Институте Клинической Кардиологии Мясникова. Вот адрес, телефон и фамилия врача, который будет делать операцию.       — Что? Но… как? Ромка, как? Когда ты… — казалось, что Катя сейчас заревет белугой.       — Катерина, — строго сказала Юлька, — плакать нельзя, тушь потечет. Радоваться нужно. Это же замечательная новость. Вот что, ребята, валите-ка вы по своим делам, а мы тут с Андреем все сами обсудим. А завтра я предлагаю созвониться и уже предметно поговорить.       — А если мне завтра нужно будет с папой быть? — Катюша сумела взять себя в руки.       — Ну, созвониться-то нам это не помешает, правда?       — Да, я не подумала. Юлиана, а вы и правда не обидитесь? Нужно же маме с папой все рассказать. Андрей Павлович…       — Катя, мы, вроде пару дней назад на ты перешли? Я ничего не путаю?       — Нет.       — Иди, Катюша, и этого обалдуя с собой забирай. Созвонимся.       Им не нужно было повторять дважды, через секунду даже след их простыл.       — Ромка, Ромочка, родной мой, — едва выйдя из холла в коридор Катя прижалась к Роману и зашептала горячо на ухо, — если бы ты знал, какой ты хороший, если бы ты мог представить себе, как я тебя люблю. Как ты добился квоты для папы? Когда ты все сделал, почему мне ничего не говорил. Ромочка… Ромка мой.       — Ух, сколько вопросов сразу. Не говорил, потому что не был уверен, что получится. Получилось, и слава Богу. Я очень рад. Ты мне лучше другое скажи.       — Все, что хочешь.       — Ты теперь веришь, что ты красивая?       — Да. Я прямо сама себя не узнала. Смотрю в зеркало, а там какая-то артистка. Спасибо тебе, Ромка.       — Ты просто научись мне доверять. И все. Если я говорю, что ты красавица, значит, это правда. Будешь мне верить.       — Я уже тебе верю. Я тебя люблю.       — Ну, что, поехали к твоим. Во-первых, нужно им тебя показать. Во-вторых, нужно сообщить про квоту, и в-третьих… Катенок, как твои отреагируют, если я попрошу у них…       — Не сейчас. Ромочка, давай не сейчас. Вот сделают папе операцию, тогда все, что хочешь.       — Ну вот, а сама говорила, что любишь.       — Я и люблю. Только… Ладно, давай уже поедем. — Катя взяла Романа под руку и они пошли к лифтам. Навстречу им шла очень симпатичная кареглазая брюнетка в очках, с короткой стрижкой, тоненький трикотажный свитерок соблазнительно обтягивал ее грудь третьего размера.       — Не пялься, — шикнула Катюха, — у меня не хуже…