По собственному желанию - 2

      POV Андрей Жданов…       Из больницы, как я не упрашивал лечащего врача, меня не выписали. Когда же я захотел выйти под расписку, Юлька встала на дыбы. Вначале она мягко и ненавязчиво попыталась меня убедить, что мне еще необходима медицинская помощь. А потом, когда я оказался упертым бараном и это не помогло, она заплакала. Нет, не для того, чтобы, как Кира, достичь своей цели. Ну, вот, я снова сравниваю ее с бывшей, это просто какое-то наваждение, и как от него избавиться, я не знаю.       Юлька заплакала как-то обреченно, что ли? А ведь еще утром она мне однозначно сказала, что не для того столько лет меня ждала, чтобы теперь потерять из-за моих тараканов. Сейчас мне показалось, что Юлька плачет, прощаясь…       — Ты чего? Что такого, если я хочу дальше лечиться амбулаторно?       — Андрюша, а ты сам не понимаешь?       — Нет!       — Хорошо, я попробую тебе объяснить. Я сейчас не говорю о твоем душевном состоянии, об этом чуть позже. Но что нам делать с твоим реактивным лейкоцитозом? Или с твоими головокружениями?       — Я нужен тебе только здоровым? А как же в богатстве и бедности, в здравии и болезни?       — Во-первых, я не давала тебе никаких клятв, а во-вторых, я эти клятвы понимаю несколько иначе. Если ты беден, я сделаю все, что могу, чтобы ты разбогател. А если ты болен, то лоб расшибу, но вылечу. А не стану сидеть рядом и держать тебя за руку, пока ты будешь нищим умирать от болезни. Я не хочу, чтобы ты болел! Неужели это так трудно понять? Вот скажи мне, какая такая срочная необходимость тебе выписываться из больницы? Блажь? Каприз? Что?       — «Зималетто».       — Андрей, родной мой, поверь, что и для «Зималетто» лучше, чтобы ты полежал еще недельку в больнице, а не шатался без лечения, зарабатывая лейкоз или уже потерю сознания, а не просто головокружение. Ты хоть понимаешь, что уже был на волоске от смерти? Хочешь повторения? Пожалуйста, но без меня. Я не буду смотреть, как ты себя убиваешь. Я знаю, знаю, не думай, что я наивная девочка и не понимаю, что то, что ты ко мне чувствуешь, это все, что угодно, но не любовь. И ради меня ты не останешься в стационаре. Но есть еще твои родители, а ты у них единственный ребенок. Они ведь даже жить не захотели, думая, что тебя не стало…       Она все говорила и говорила, приводила какие-то новые аргументы, а у меня в голове застряло только одно — «то, что ты ко мне чувствуешь, это все, что угодно, но не любовь». Почему она так решила?       — Юль, а почему ты думаешь, что я тебя не люблю?       — Потому что я тебя чувствую. Ты благодарен мне, ты любил Ану, тебе со мной хорошо, спокойно и ненапряжно, но это не любовь. Все что угодно, но не любовь. Я не обижаюсь, нет! Ты не подумай. Наоборот, я верю, что ты меня еще полюбишь… сможешь полюбить. По собственному желанию. Помнишь, был такой фильм с Янковским и Глушенко, «Влюблен по собственному желанию»? Просто должно пройти время.       — Замолчи, — попросил я. — Замолчи и послушай. Я не знаю, что ты себе придумала, но ты единственный человек на земле из-за кого я останусь в стационаре. Ты единственная из-за которой я согласен на то, чтобы лечить не только тело, но и душу. Я готов и на визит психолога, и на визит психиатра. Я на все готов, Анечка, только бы никогда больше не слышать этого бреда.       — Какого бреда?       — Что я тебя не люблю. Ты просто не понимаешь, что несешь. Как можно не тонуть этих глазах, не хотеть целовать эти губы, как можно остаться равнодушным к твоей огромной душе, в конце концов? Да, я ни разу не сказал, что люблю тебя, и, наверное, пока не скажу. Это слово для меня ничего не значит, от меня требовали говорить его по двадцать раз в день. И я говорил, ничего, кроме отвращения при этом не чувствуя. Как я могу оскорбить тебя этим словом? Я тебя не люблю, я тебя… Я тебя…       Комок застрял в горле, я не знал слова, которым мог бы обозначить то, что я испытывал в эту минуту. Я и сейчас, когда пишу эти строчки, не знаю такого слова.       — Я не знаю, как это называется, только мне без тебя не выжить. Поверь, я не просто позволяю тебе меня любить, ты мне нужна так, что я ничего и никого за тобой не вижу. Я остаюсь в больнице, остаюсь. И ты права, девочка, права. «В богатстве и бедности, в здравии и болезни» — это не быть рядом, а помогать. Юлька! Ну за что мне столько счастья? Я его совершенно не заслужил!       — Ты имеешь ввиду…       — Да, я имею ввиду тебя. Быть любимым тобой — это такое огромное счастье, что я его не заслуживаю. А можно одно условие, только одно?       — Ты о чем?       — Одно малюсенькое условие, ну, конфетку, чтобы мальчик остался в больнице и не плакал.       — Шантажист! Говори, я подумаю над условием, но ничего заранее не обещаю!       — Я останусь в больнице, если ночами ты будешь дежурить в моей палате, на моей кровати.       — Мне нравится твой шантаж, только у меня тоже есть маленькое условие. Ты мне пообещаешь, что будешь давать мне спать хотя бы несколько часов. Я ведь еще и работаю.       — Договорились…       POV Автор…       Вы, наверное, думаете, что я совершенно забыла о Ромке с Катюшей? Оставила их без присмотра и пусть они там себе выпутываются, как хотят? А вот и нет! Просто столько всяких событий происходит, что более или менее благополучные влюбленные были мною задвинуты на второй план, до поры, до времени. Но из вида я их все равно не теряла, поэтому с чистой совестью могу вам рассказать вкратце, что же происходило у ребят за эти три-четыре дня, пока я рассказывала о других.       Ромка впервые побывал в Катином доме, когда они вместе приехали из больницы с новостями для Валерия Сергеевича. Теперь он понял, почему Катенок никогда раньше не приглашала его войти. Мебель конца восьмидесятых прошлого века, холодильник и плита тех же времен, и телевизор, с обмотанной изолентой домашней антенной, даже не предполагающий, что на свете бывают еще какие-то цвета, кроме черного и белого. Все просто кричит о бедности, куда уж тут приглашать гостей…       Уже у самого дома, когда они только собирались выйти из машины, Катька вдруг захотела смыть макияж, мол, папа этого не приветствует, но Ромка не дал, сказал, что сам разберется с ее предками. Обещал это сделать «тактично, но строго», потом поцеловал ее куда-то возле уха и прошептал:       — Ты обещала мне верить, помнишь? Верь мне, солнышко, все будет хорошо. И папа примет тебя такой, какая ты есть сейчас. Я никогда больше не дам тебе уродовать себя. Пусть и в угоду отцу.       — Ромка, ты не понимаешь, я ведь не боюсь родителей. Я просто не хочу расстраивать папу. Ему нельзя расстраиваться, у него сердце.       — Все будет хорошо, доверься мне.       И Катя доверилась, и все было, действительно, не просто хорошо, а замечательно, потому что Ромка, это такой Ромка, это самый лучший на свете Ромка, внимательный и галантный, маме сразу цветы преподнес, да к ручке приложиться не забыл. А еще он такой весельчак и выдумщик, что Валерий Сергеевич сразу же поверил, будто бы его дочь обязали на работе сменить имидж, потому что она теперь не какая-то помощница президента, она вот-вот вице президентом станет. Вот ей и подобрали одежду в компании, вот и вызвали для нее стилиста. И все это за бесплатно, и все это по должности новой положено. И еще ей теперь по должности машина с водителем положена, но Ромка так уважает Катюшу, что сам ее будет увозить на работу и привозить с работы. А на закуску, как бы между прочим, рассказал про квоту, про то, что завтра приедет спозаранку, заберет Катюшу и Елену Александровну, и Валерия Сергеевича, и даже Кольку, и повезет их всех в Ин­сти­тут Кли­ничес­кой Кар­ди­оло­гии Мяс­ни­кова. От них только и требуется, что не забыть прихватить с собой все выписки и анализы, и кардиограммы, и всякие прочие документы.       Уходя, Ромка грустно взглянул на Катюшу, вздохнул и все-таки не выдержал, шепнул: — Проводи меня, мне до завтра без тебя не продержаться без прощального поцелуя.       Но мы за ними, на лестничную площадку не пойдем, пусть целуются без свидетелей. Я лучше расскажу вам кое-что намного более важное для дальнейшей жизни героев.       Назавтра Валерия Сергеевича положили в больницу, а уже на следующее утро прооперировали. Операция была очень сложной, но прошла она очень успешно и теперь ребята разрывались между Пироговкой и Институтом Мясникова, так продолжалось два дня. Два дня постоянной гонки, и непрерывного счастья. Счастья за Юльку с Андреем, ведь когда Ромка узнал, что та самая Ана, первая Андрюхина любовь и есть Виноградова, он даже ревновать друга к Катюхе перестал; счастья за то, что больше им ничего не угрожает, ведь Кира надежно заперта в КПЗ; счастья за то, что Валерий Сергеевич пришел в сознание и идет на поправку, ведь это было так важно, чтобы его девочка больше не тревожилась за здоровье отца; счастья от того, что никто не мешал им оставаться ночами у Ромки в квартире и любить друг друга до синяков под глазами, ведь Елена Александровна, однажды поверившая Ромке, совершенно не возражала против их любви.       Наконец, наступил вечер, который можно было бы охарактеризовать одним словом — накануне. Да, да. Этим вечером ребята были накануне. Накануне возвращения в «Зималетто», накануне нового витка жизни…