Сказку сделать былью

И тут я хочу ненадолго отступить от темы и поговорить уже не о паре Румпельштильцхен — Белль, а о самом Румпельштильцхене. Но сначала отступлю ещё дальше и скажу несколько слов о первом сезоне в целом. В частности, напомню, что структурно каждая серия была разделена на ряд эпизодов: одни были посвящены событиям, происходящим в Сторибруке здесь и сейчас, другие относились к прошлому героев в Зачарованном Лесу. И при этом два пласта повествования противопоставлялись друг другу. Антитезой были не только образы персонажей (решительная Белоснежка, готовая отстаивать себя даже с оружием в руках — и робкая и милая в своей застенчивости учительница начальных классов Мери-Маргарет), но и сама стилистика, способ построения сюжета. Истории зачарованного леса пусть и переиначивали сказки на новый лад, но всё же сохраняли основные особенности жанра. В сказочных ипостасях все герои были в той или иной степени архетипами, и поэтому некоторая штампованность образов ничуть не отвлекала от просмотра: и мухаха-злодейство и чересчур уж самоуверенный героический героизм не раздражали, так как зритель опознавал (осознанно или неосознанно) некоторую сказочную условность происходящего. В Сторибруке же герои проживали свои «ложные жизни», но по иронии, гораздо более реалистично. Линии персонажей в Сторибруке были очень близки к жанру драмы и, несмотря на элементы сатиры и мелодраматические моменты вроде «и вдруг их охватила любовь», «они предназначены друг другу», и взаимодействие персонажей, и их развитие выглядело вполне психологически достоверно. Кстати, этот приём «работал» только в первом сезоне. Хотя флэшбеки сохранились и в дальнейшем и стали в какой-то степени фирменным знаком сериала, они перестали быть контрапунктом. Начиная со второго сезона, эти экскурсы в прошлое используются лишь как способ разъяснить мотивы поступков персонажей в настоящем. Но и в первом сезоне была серия, где заявленная сказочность флэшбэков ограничивалась только местом действия. В этой серии Сторибрук и Зачарованный Лес словно поменялись местами, и провинциальный американский городок стал выглядеть картонной декорацией. Речь идёт о 8 серии 1 сезона «Отчаявшиеся души». Именно в ней Румпельштильцхена впервые показывают крупным планом и то, что зритель узнаёт о нём, оказывается полной неожиданностью. Прядильщик, убивший Тёмного и ставший Тёмным сам, «деревенский трус», проявляющий неожиданную отвагу, чтобы защитить сына, человек, которому не хватало любви (дружбы), больше чем алмазов, наивно уверенный в том, что когда у него будет сила — он будет творить только добро, и они (его односельчане) полюбят его. Таким предстаёт Румпельштильцхен здесь, и образ его слишком человечен, слишком противоречив, чтобы подогнать его под лекала мифа или сказки. Да и остальные персонажи, даже эпизодические, не похожи на архетипичных героев сказки, это скорее реалистические типы, вырванные из жизни, и помещённые в полуфантастическое пространство условного средневековья. Для сказки происходящее слишком реалистично, для реалистического повествования слишком метафорично. Прядильщик, загнанный судьбой в ситуацию, из которой у него кажется есть только один выход: смириться с неизбежной гибелью его единственного сына — безусловно, и есть та отчаявшаяся душа, давшая название серии. Но не единственная: в той же степени отчаялся и страшный Тёмный Зосо, который, несмотря на бесконечное могущество, остаётся рабом кинжала и ведёт жизнь, которая для него невыносима. «Добро всегда проигрывает», — эта фраза Генри становится лейтмотивом серии. И если для городка со странным названием это утверждение, может быть, и оказывается ложным, то вот для деревни, стоящей на границе разорённого войной маленького герцогства, оно определённо истинно. История деревенского прядильщика и его сына становится не только рассказом о прошлом сказочного, вечно хихикающего трикстера Румпельштильцхена, но и нравственной дилеммой: если добро слишком слабо, чтобы выиграть, можно ли совершить зло ради того, чтобы после делать добро, защищать тех, кого любишь? Могут ли добрые цели оправдать откровенно страшные средства? Ответ, который дают создатели сериала, в общем, не предполагает разночтений: нет. Мой же вывод как зрителя не так однозначен. Потому что мистер Голд говорит Эмме что-то о правильных и неправильных выборах, Бей и смотрит на своего отца с ужасом, и я понимаю: компромиссы со злом как минимум опасны и точно саморазрушительны. Я знаю, что крестьянин, желавший спасти всех детей и закончить войну, мечтавший творить добро для всех и даром, превратится в мерзко хихикающую зелёную нелюдь, назначающую непомерно высокую цену за каждую свою услугу. Но за спиной у Румпельштильцхена полыхает красным пожарище, в котором сгорают дети, и теперь со своей новой силой он может его потушить. А что могло добро противопоставить той войне? Лишь смирение: «если закон велит мне сражаться, я буду сражаться». С каким же жанром в родстве эта история? Я довольно долго ломала голову над этим вопросом, пока не наткнулась на разбор сборника немецких церковных проповедей XII века. Среди них, кстати, была и история о крестьянине и Тёмном рыцаре, с которым крестьянин заключил договор, чтобы избежать рекрутчины: местный правитель собирал солдат, чтобы пойти с ними в крестовый поход. Сделка, разумеется, вышла крестьянину боком: на войну он не попал, зато от адских мук в геенне огненной откупиться ничем не вышло. Но дело даже не в этом частичном и, я уверена, случайном совпадении сюжета. Дело в том, что эту совершенно фантастическую историю составители сборника назвали притчей. Жанр, в западноевропейской традиции тесно переплетённый с христианским видением мира и, казалось бы, совершенно неуместный в современном развлекательном шоу. Но, как мне кажется, взятый за основу этой серии. И эта резкая смена стилистики оправдана тем, что история Тёмного не просто одна из сказочных историй (про сверчка Джимини, про Красную шапочку, про гнома и фею), она имеет сюжетообразующее значение для сериала в целом. А вот для пейринга румбелль (тогда ещё не возникшего!) эта серия имеет другой смысл: она показывает того человека, которого смогла разглядеть и полюбить (а, может быть, разбудить) под толстой золотистой шкурой чудовища Белль. Но полюбила бы она его, если бы он не прятался под золотой шкурой?