Bring me to life

      С недавних пор жизнь шехзаде Селима приобрела скверное настроение из-за происходящих в ней случаев, после которых мысли сбивались в один колючий клубок, и распутывать его приходилось чаще всего по ночам. Из-за этого его сон становился прерывистым, каким-то душным и беспокойным. То и дело проваливаясь в бездну собственных мыслей, шехзаде не замечал как наступал рассвет, как ленивые лучи солнца показывались из-за горизонта, проникая в распахнутые ставни окон. Селим перестал их закрывать, всё чаще устремляя свой задумчивый болезненный взор на агатовый бархат ночного неба Манисы, расшитое мерцающими звёздами. Он уже давно осознал, что его душа, желающая быть в стороне от того пламени, разгоревшегося несколько лет назад, задушена. Им самим, семьёй, правилами, обязанностями. Теперь к нему прочно и навсегда приклеена маска интригана, плетущего коварные заговоры против братьев. На каждом углу он видел недоверие, обман, клевету. Невольно Селим заковал себя в цепи отчуждения от всех, только чтобы перестать чувствовать боль от собственной участи. Невольно он заточал себя в холодность, мнимую жестокость, хладнокровие и безразличие. Со временем голубые глаза научились смотреть властно и высокомерно, жёстко, сурово. Все видели в нем ту силу, которую хотелось погубить. Селим же на всё отвечал равнодушием. Вскоре оно вросло в его душу подобно сорняку. Из-за разразившегося безумия врагами можно было считать всех и каждого, что ещё больше заставляло Селима замыкаться в себе, полагаясь только на себя и на малую часть тех людей, которые присягнули ему на верность.        Врагом его считал Баязет, и все знали это. С малых лет они соперничали сначала в играх, потом за внимание матери и отца, затем за будущую власть. Никто даже не заметил, что Селим ещё в юности перестал задевать брата по своей воле, старался избегать его, вообще не видеться, не говорить. Баязет думал, что Селим все стремительнее возводит стены вокруг себя из-за излишнего самолюбия, будто считает его, Баязета, недостойным своего внимания. И если младший брат действительно был готов пролить его кровь за трон, считая, что Селим замышляет то же самое, то сам шехзаде хотел покоя от всего мира, но предпочитал не разрушать легенду, ставшую всеобщим достоянием. Ему казалось, что все только и ждут, когда между братьями разразится кровопролитная война, никто и не думал о том, что все могло быть иначе. Селим знал это, чувствовал, как за спиной смыкаются терновые заросли, все дальше отстраняя его от всех, как тяжело дышать с каждым шагом, продиктованным окружением. Было бесполезно идти против укоренившихся убеждений. Оставалось только одно — продолжать жить так, как от тебя ожидают другие.       Недоверчивость ко всем выработала в шехзаде крепкий инстинкт самосохранения. Во дворце Стамбула его лучшими друзьями были книги, знания, в которых он по крупицам собирал необходимую для будущего мудрость. Впрочем, об этом, как и о многом другом, никто не знал. Кроме Мехмета. Покойный брат был единственным, кто видел настоящего Селима. Только перед ним Селим мог не закрываться, зная, что в безопасности. Мехмету он доверял свои страхи и секреты, свою жизнь. Старший брат всегда понимал его, и знал, что Селим, вопреки мнению окружающих, никогда власти не желал. Мехмет был единственной опорой и поддержкой. Он заботился о Селиме, берёг его, защищал. Когда его не стало, Селим почувствовал, что половина души умерла вместе с ним. И сразу же накрыло такое опустошение, что впору было лечь возле гробницы брата, приняв яд. Столько лет прошло, а боль от потери все та же, ни на миг не ослабла, ни на секунду не отпустила. Селиму казалось, что он живой мертвец, сердце которого бесконечно сгорает в огне. Все радости жизни исчезли, а былые страхи, которые побеждал в нем Мехмет, только усилились. Селим так ослабел с его уходом, что пропало всякое желание жить. И он знал, что это горе победит однажды, доведет до такого отчаяния, что единственным спасением от нее станет смерть. И Селим искал её, угождая в переделки, из которых не вышел бы живым. Если бы не Баязет. Как на зло младший брат оказывался рядом и отводил клинок смерти от Селима. По этой причине он ненавидел его. Не мог потом и слова ему сказать, потому что невыносимо хотелось кричать от боли, которую не удалось унять. Хотелось выть от горя, ибо он снова не спасся от него. Пару лет назад на Селима напали разбойники, и он как-то сразу понял, что — вот он — момент, как откуда ни возьмись на помощь пришёл Баязет. Он спас Селима против его воли. А потом они встретили повелителя, который был крайне разгневан пропажей их обоих из лагеря. Баязет попытался оправдаться, прося Селима рассказать, что случилось, но в тот миг он не мог даже связно думать, вновь сломленный горем. Он снова угодил в её капкан, а ведь почти освободился. Этот случай проложил между ним и Баязетом пропасть. Младший брат думал, что молчание Селима — это его способ очернить Баязета в глазах отца, а самому выйти в лучшем свете. Баязет возненавидел брата, считая его беспринципным интриганом, способным на любую подлость. Дальнейшие стычки лишь укрепляли в нём эту уверенность, отдаляя их друг от друга все стремительнее. У Селима не было сил разубедить брата, а тот все равно бы не поверил. Так все и осталось по сей день, и до конца жизни будет так.       Никто не знал Селима по настоящему, он не открывался ни одной душе, все плотнее заворачивался в то, каким его видели люди. Они не хотели другого Селима, каким он был по существу, нет. Они жаждали крови. Его — сильнее прочей. Селим обречено улыбнулся, представив, как все изумились бы, узнав, что циничный, расчётливый и суровый шехзаде на самом деле власти не желал. Вот ирония— она сама плыла в его руки, как бы он не молил небеса передать жребий другому. Кому угодно, хоть младшему брату, лишь бы избежать оков власти. Иногда Селим вообще жалел, что являлся членом правящей династии, мечтал о свободе, где не нужно притворяться во имя окружения, где не нужно прикидываться волком только потому, что переубедить всех было уже невозможно. Окружение внимательно вслушивалось в его слова, желая уловить какие-то предупреждения, а может и откровенные угрозы… Поэтому Селим с годами становился все нелюдимее, дабы большие компании, к которым всегда стремился Баязет из-за бешеного желания быть лидером, не навредили ему. Говорил мало, но ёмко, что всегда восхищало падишаха. Однажды он сказал, что у Селима есть редкий дар — умение молчать, слушать, а потом делать мудрые выводы. По словам отца, шехзаде из всего извлекал урок. И похоже никто, кроме султана, не видел в Селиме те дары, которыми его наградили свыше. Ограниченные, они не видели широты его души, глубины и неизреченной мудрости. Это печалило Селима. С этой печалью ему пришлось свыкнуться.       Уехав в санджак Селим относительно приблизил к пару людей, одним из которых был его советник и наставник по совместительству, Ферхат-ага. С ним он мог слегка сократить дистанцию, открыться немного, ведь Ферхат был одним из немногих, кто видел душу шехзаде, а не навязанное обществом лживое амплуа. И даже с Ферхатом несчастный наследник не мог говорить открыто, это было не в его правилах, любая откровенность доставляла Селиму дискомфорт. Склонный к одиночеству Селим, однако, умело поддерживал любую беседу с послами и пашами, с беями, своими воинами. Те, кому доводилось говорить с шехзаде, отзывались о нём как о мудром, умном сыне падишаха, хоть и не всем людям в Манисе он пришёлся по душе. Такое отношение поначалу огорчало Селима, но вскоре он смог извлечь из этого урок, становясь проницательнее и мудрее с народом, постепенно сближаясь с ними. Спустя время жители Манисы сами потянулись к Селиму, и в их рядах почти не осталось тех, кто по ошибке неправильно оценил приехавшего к ним шехзаде. Наследник династии чувствовал вековую усталость почти все время во дворце Стамбула, а в Манисе впервые ощутил себя чуточку свободнее, словно цепь, что сковывала его дыхание, немного ослабла. Не было Валиде и сестры, которые почти всегда оценивали его поведение, не было непокорного взбалмошного Баязета, только и ищущего повод поссориться с ним, затянуть в очередной спор. В детстве Селим и сам был не прочь поспорить с младшим братом, но с возрастом, под гнетом лжи и двойных стандартов, любое желание искренне принимать в чем-то участие, испарилось. Так хотелось сбежать от этой жизни, заложником которой он стал. Без права выбора. Отец видел в нём наследника, воина, защитника династии и народа. Видел в нём будущее страны, и в последнюю очередь видел в нем сына. Селим не винил отца в стремлении взрастить в нём преданность к империи, в конце концов, он падишах мира и должен оставить османам после себя достойного правителя. Сулейман растил сына не для себя, а для империи. И в этом его, как отца, жертва. Валиде видела в Селиме свою силу и власть, ведь если после султана Сулеймана на трон взойдет её сын, Хасеки Султан обретет безграничное могущество. К сожалению, сына в Селиме она тоже видела в последнюю очередь. Шехзаде знал, что любимчиком матери и сестры всегда был Баязет, с ним они носились дольше всех, словно берегли. И если Селим, давно осознав глупость попыток завоевать любовь отца и матери, не ревновал, руководствуясь разумом, а не эмоциями, то Баязет все никак не усмирялся, не видел, что Селим давным давно охладел к детским выходкам. Он так и думает по сей день, что старший брат спит и видит как бы расставить коварную ловушку Баязету. Глупый мальчишка.       Селим закрыл тяжёлые веки, чувствуя, как недавно полученная рана снова начала болеть. Он стиснул зубы, прерывая поток мыслей, и вновь распахнул глаза, невидящим взглядом впериваясь в сводчатый потолок. Ладонь непроизвольно накрыла ноющую рану. Сегодняшняя ночь не отличалась от предыдущих и была щедра на неуместные воспоминания, глубоко засевшие в памяти. Их хотелось вытравить, освободиться от них, как от кровавых бинтов, что сейчас стягивали грудь, закрывая швы. Селим не хотел вновь возвращаться к тем событиям, в ходе которых получил ранение, но невольно задумался об этом снова. Вместе с этим ранением у шехзаде появились проблемы с несколькими людьми в Манисе, пускающими слух, будто Селим без причины убил торговца, а его вдова, ведомая лживыми слухами, подала жалобу кадию. Больших волнений в массах избежать удалось, но пара десятков человек все же продолжали поносить шехзаде, приписывая и то, чего в помине не было. Был ли смысл доказывать, что Селим защищал от торговца ребенка, когда стал случайным свидетелем того, как мужчина избивал дитя, требуя денег за украденные с лотка фрукты. Как назло свидетелей инцидента, кроме верного слуги Селима, рядом не оказалось. Шехзаде и сам был удивлён, зачем вдруг решил сократить путь, виляя в почти безлюдных улочках, недалеко от рынка. Близился вечер, солнце скрылось за домами, выхватывая только одну сторону улочек, Селим завернул за угол очередного дома, когда услышал негромкую ругань и чьи-то всхлипы. Он немедля поспешил на выручку. Когда торговец вновь замахнулся для удара, Селим резко перехватил его руку, сурово глядя на возмущенного мужчину из-под капюшона плаща. Как только торговец отлепился от ворота рубашки ребенка, тот сорвался с места, скрываясь в лабиринтах улиц. Торговец разразился гневом, ругался и требовал его отпустить, сверкая потемневшими от злости глазами. Селим спокойно предложил ему вдвое больше той суммы, которой он требовал от ребенка. Мужчина затих, а в следующий миг Селим ощутил горячую боль, полосонувшую по верхней части груди, и задохнулся от неожиданности, прижимая ладонь к ране. Торговец сжимал в руке окровавленный кинжал, и как только сделал шаг к шехзаде, совершенно не задумываясь, кто перед ним, Селим среагировал быстрее, чем ему хотелось бы. Выхватив меч он одним точным ударом поразил врага, судорожно хватнув воздуха от горячей боли только что полученной раны. На шум уже подоспели несколько человек, с ужасом взирая на представшую их глазам картину. На их лицах читалось обвинение, вперемешку с негодованием и злобой. Селим снова вздохнул, повернув голову в сторону распахнутого окна, в которое лениво врывался душистый ночной воздух. Он легко коснулся шехзаде, принеся с собой аромат цветущих кустарников и отзвуки полуденного зноя, ещё не остывшего к этому времени. Селим провёл ладонью по лицу, понимая, что в эту ночь он снова не сможет заснуть до самого рассвета, а рано утром приступит к государственным делам. На сон попросту не было времени. Ферхат — верный советник, и Газанфер-ага —хранитель покоев, утром снова сочувственно смолчат, увидев смертельно бледного шехзаде, понимая в чём причина его беспокойств и тягостных дум. Селим не видел смысла скрывать от них своё состояние. Они несколько раз порывалась уладить то дело с торговцем, но Селим всё сделал сам. Пригласив вдову торговца, он без лишних слов выделил её семье поместье с пожизненным жалованием, и взамен женщина отозвала жалобу от кадия.       Только Селиму лучше не стало, он всё никак не мог выбросить тот случай из головы. Его считали убийцей простого человека, кто-то смотрел волком, кто-то со страхом, кто-то безразлично. Шехзаде терзался из-за отнятой жизни, он не хотел бы, чтобы всё так вышло, но видно на то была воля Всевышнего, иначе торговец причинил бы зло ребёнку… Селим тонул в собственной слабости, в недостатке сил. Каждый новый день приносил ему невыносимую тяжесть, грузом оседая на плечи, и тянул на дно собственных мыслей. Он неимоверно изменился за последние дни. Шехзаде почти не ел, не спал, сутки напролёт закрываясь в рабочих покоях, а наутро чаще всего уже были готовы новые приказы, письма послам, рассмотрены и улажены жалобы, поступающие от народа, введены новые правила. Государственные дела спасали Селима на некоторое время. Ферхат не бросал попыток вызволить своего шехзаде из плена тягостных мыслей, он уже достаточно настрадался без вины. Газанфер боялся, что Селим мог заболеть, настойчиво просил шехзаде поесть, и только редкий раз Селим не отказывал. Спорить с ним, однако, никто не смел. Сам он прекрасно видел, как осунулось его лицо, как заострились скулы, словно он долгие месяцы провёл больным в постели. Видел, каким тяжелым стал даже мимолетный взгляд. И каждый раз замечал в нём некую решимость. Пусть она пока лишь мерцала на дне глубокого сурового взгляда, Селим знал, что скоро эта решимость перерастёт в действие. Всё можно переиграть. Эти слова Селим твердил себе очень давно, а в последние дни все чаще. Они иной раз придавали ему сил, слабую надежду, что вся жизнь не пройдёт так, как она протекает сейчас. Селим боялся и ждал пика собственной усталости. На большее его не хватало. Шехзаде ждал, когда же прольется последняя капля, которая приблизит исход. Вот только, что за капля его ожидает? Будет ли она судьбоносным падением в переполненную чашу жизни, или же бессмысленно потонет в её усталых глубинах?