Новая норма

      С самого детства Маргери неизменно внушали, что она достойна всего самого лучшего. В семье это преподносилось как аксиома, непреложная истина: в своем едином порыве Тиреллы свято верили, что с такой установкой их ненаглядная кровиночка сумеет добиться максимальных успехов. Долгое время в этом не сомневалась ни сама Маргери, ни ее окружение: парни повально оборачивались ей вслед, подруги смотрели с подобострастным восхищением, а школьные учителя наперебой твердили, что уж об этой-то девушке точно еще услышат. Ей прочили большие перспективы: кто Стэнфорд, кто Принстон, а кто и вовсе – успех на модельном поприще, однако сама Маргери, мысленно переносясь на несколько лет вперед, видела себя адвокатом – пусть еще не преуспевающим, но хотя бы подающим надежды. Представляла, как будет вышагивать перед коллегией присяжных в строгом темно-синем костюме, пока весь зал суда с замиранием сердца слушает ее заключительную речь. Как подзащитный обнимает ее со слезами счастья на глазах, а она, усталая, но торжествующая, возвращается домой, чтобы с чувством выполненного долга нырнуть в объятия своего мужчины…       Очевидно, где-то в расчетах затерялась ошибка, обреченно рассуждала Маргери, с наслаждением сбрасывая тесные туфли и раздраженно швыряя на столик кожаную папку с документами, – потому что нынешнее положение вещей совсем не соответствовало ее прогнозам. Диплом юридической академии, в теории обещавший стать ее билетом в направлении мечты, без трудового стажа оказался лишь ненужной бумажкой, которая сумела привести лишь в прокуренный офис загибающейся консультации. Вместо зала суда – крохотное душное помещение, вместо защиты чужих интересов – бесплатные телефонные справки о вступлении в наследство и разделе имущества, вместо объятий – сплошные домашние хлопоты. Томмен, несмотря на то, что занятия у него заканчивались куда как раньше, нежели ее рабочий день, не утруждал себя ничем, кроме походов в магазин – да и для них ему непременно требовался подробный список. Эта деталь, пожалуй, характеризовала их отношения лучше всего. Томмена всегда требовалось направлять: как ни досадно было Маргери это признавать, самостоятельности в нем за два с половиной года не прибавилось ни на йоту.       Когда они встретились впервые, Томмен еще был круглолицым, отчаянно краснеющим мальчишкой-подростком. При виде Маргери он застыл, завороженный, а затем бросился следом так рьяно, что споткнулся о бордюр и едва не рухнул ей под ноги, чем рассмешил чуть ли не до слез. Пойти на свидание она согласилась в большей степени потому, что элементарно не хотела его расстраивать, но даже представить не могла, что это и впрямь способно к чему-нибудь привести. Он был очаровательно забавен в своем желании казаться серьезным и взрослым: привел ее в баснословно дорогой ресторан и с деловитым видом рассуждал об особенностях итальянской кухни, а Маргери прятала улыбку за меню, не решаясь сказать, что свое он держит вверх ногами.       Поначалу она просто позволяла ему быть рядом, великодушно принимая не слишком умелые ухаживания в числе прочих, но мальчишка каким-то образом сумел вписаться в ее жизнь так, что Маргери сама не заметила, как адресованная ему улыбка из снисходительной превратилась в искреннюю. Она мечтала не о нем – да что там, она вообще не мечтала ни о ком конкретном! – но именно он в конечном итоге сумел пробудить в ней ответное чувство – ко всеобщему бескрайнему удивлению. Подруги в неверии качали головами, оставшиеся за бортом поклонники бросали хмурые взгляды исподлобья, но Томмен смотрел на нее так, будто на всем свете не было никого прекраснее, и тем самым склонил чашу весов в свою пользу.       – Любовь зла, дорогая, что поделать, – только и обронила бабушка, вручая внучке ключи от новенькой квартирки – в подарок на окончание академии.       Слова эти вновь зазвучали в голове, когда Маргери споткнулась о кроссовок, небрежно брошенный посреди прихожей. Что ж, это, по крайней мере, доказывало, что Томмен сегодня хотя бы выходил из дома и, хотелось бы надеяться, ездил на занятия, потому что в последнее время его было все сложнее оторвать от компьютера. «Рейд», «дроп», «пинг» – она предпочла бы не знать, что значат эти слова, но как назло слышала их по несколько раз на дню – и подозревала, что именно они, а вовсе не непомерные учебные нагрузки, не позволяют ее парню найти хоть какую-нибудь подработку.       – Томмен?       На диване в гостиной валялась его ветровка, на кофейном столике – наушники, как всегда запутавшиеся диковинным узлом. В воздухе отчего-то стоял запах апельсина – чересчур резкий. Маргери наморщила нос и, прошагав босыми ногами по ковру, толкнула дверь в спальню.       Да так и застыла изваянием на пороге, отказываясь верить своим глазам.       Томмен полулежал на кровати: лицо его раскраснелось, светлая челка прилипла ко лбу, пухлые губы влажно блестели. А верхом на нем восседала незнакомая черноволосая девица, на которой из одежды оставался лишь кружевной сиреневый комплект нижнего белья.       – Какого черта?.. – собственный голос зазвучал будто бы откуда-то со стороны, и Маргери всерьез усомнилась, что он действительно принадлежит ей: грудь сковало льдом так, что она не могла даже вдохнуть – как же тогда умудрилась заговорить? Зато внутри всё буквально заходилось в немом крике: нет, не может быть, этого просто не может быть, это бред, фантасмагория, не здесь, не сейчас, не с ней… Немыслимо: для измены ведь нужен повод, а она никогда его не давала, у них ведь все было хорошо… Тем не менее, открывшаяся ей картина никуда не исчезала.       – М-Маргери? – Томмен дернулся, как от удара током, и девица, взвизгнув, отпрянула от него в сторону. Из-за пелены выступивших слез Маргери не расмотрела толком ее лица – заметила только азиатский разрез глаз и короткую челку. – Детка, я все объясню! Да уйди ты, – это уже адресовалось незадачливой любовнице.       – Нет нужды, – Маргери задержала помертвевший взгляд на цветочном орнаменте постельного белья, подаренного им бабушкой на новоселье. Она впервые за долгое время приехала домой раньше времени – а скольких Томмен, интересно, успел разложить здесь за этот срок?       – Послушай…       Но Маргери слушать не собиралась. Самообладание ее доживало последние минуты, а жалкие и заведомо бессмысленные оправдания грозили добить его окончательно. Мотнув головой, она сделала неуверенный шаг назад – а затем развернулась и молнией вылетела обратно в прихожую. Подхватила с крючка свою сумку, а с пола – туфли, хлопнула дверью и босиком устремилась вниз по лестнице.        Руки дрожали так, что список контактов в телефоне пришлось прокрутить трижды. Первой мыслью было позвонить кому-нибудь из подруг: Элле, Мегге или Элинор – но Маргери почти сразу же передумала. Ни с кем из троих она уже давно не была так близка, как прежде – если на то пошло, последние пару лет ее вообще не хватало ни на кого, кроме Томмена… К горлу вновь подкатил ком – первая капля подступающей истерики. Нужный номер она набирала почти наугад.       – Дорогая, если бы ты знала, как меня достали эти мексиканцы, – раздалось из динамика вместо приветствия, – целый район из-за них в запустении, никто не хочет покупать дома при таком соседстве!       После того как ее сын и невестка перебрались в Нью-Джерси, Оленна Тирелл, не желая сидеть без дела, неожиданно занялась продажей недвижимости и еще более неожиданно в этом преуспела. Впрочем, Маргери, как никто знающая свою бабушку, понимала, в чем кроется причина такого успеха – бойкая старушка (хотя горе тому, кто посмеет назвать ее так в лицо) обладала поистине бульдожьей хваткой, и проще было купить у нее дом, чем объяснить, что тебя в нем не устраивает. Однако сейчас было совсем не до ее историй:       – Бабушка…       – Ты что, плачешь? – тут же насторожилась Оленна, разом меняя тон. – Что случилось?       – Я… Томмен… – Маргери с силой закусила губу, пытаясь вспыхнувшей болью отрезвить себя и собраться с духом, – у нас… у нас все кончено, бабушка…       – Ой, да ладно, – в голосе той вновь зазвучали прежние саркастичные нотки. – Что, он опять влез в вашу заначку и купил себе какую-то игру? Я переведу тебе денег, просто скажи, сколько…       – Нет!.. – Отчего-то именно это предложение стало последней каплей, больнее всего ударив по натянутым до предела нервам, и из груди вырвался предательский всхлип. – Он влез... в нашу кровать с какой-то… какой-то шлюхой!       На мгновение на линии повисла пауза, а затем бабушка решительно заявила:       – Успокойся и жди меня, я скоро буду.       – Я на Турман-авеню, – Маргери смахнула слезинку, – в сквере, возле кофейни…       – А что ты там делаешь? – возмутилась бабушка. – Ты его должна была выставить, а не сама уходить! Маргери, дорогая, что с тобой? Это же твоя квартира! – Но, осознав, что упреки и нравоучения сейчас совсем не к месту, торопливо добавила: – Ладно, я уже в пути, сейчас разберемся. И спустим его с лестницы, если ты так решила.       Маргери показалось, что она ослышалась.       – Если решила?.. – ошеломленно переспросила она.       Ответом стал страдальческий вздох.       – Сейчас, конечно, не лучший момент для таких откровений, – как будто Оленну Тирелл это когда-нибудь останавливало! – но, дорогая, в твоем возрасте уже пора было и самой понять: у мужчин моногамии не бывает.       Маргери едва не пошатнулась от услышанного, все еще отказываясь верить, что бабушка действительно говорит об этом всерьез. Но та продолжала как ни в чем не бывало:       – Они все изменяют, – вещала она тоном столь будничным, словно говорила о погоде, – разница только в том, что одни попадаются, а другие нет. Этот твой недоносок свое получит, как только я до него доберусь. Просто я хочу, чтобы ты сделала правильные выводы и в следующий раз смотрела не на смазливую мордашку, а на перспективы. Твой дед, будь он хоть трижды неладен, тоже был тот еще гуляка, но пока он приносил в дом деньги…       Дальше Маргери слушать не могла. Даже потом, пытаясь возродить это мгновение в памяти, она так и не поняла, разжались ли пальцы сами собой или же она сделала это осознанно, но смартфон с глухим стуком приземлился на пыльный тротуар. Погасший экран прочертила глубокая горизонтальная трещина – точно такая же, как та, что разделила ее жизнь на «до» и «после» аккурат в точке сегодняшнего дня. Черту провела судьба, а может, и простое сложение обстоятельств, но перешагивать ее или нет зависело лишь от самой Маргери.       Она поневоле оглянулась через плечо – на оживленную улицу, залитую полуденным светом, но перед глазами все еще стояла разворошенная кровать с двумя извивающимися на ней телами. «Если ты так решила»? Да, черт побери, и никакого другого решения здесь быть и не могло, а тот вариант, что предлагала бабушка, хотелось отбросить от себя прочь как можно дальше. Неужели в основе всей их семьи, которую Маргери всегда считала примером, лежали исключительно соображения выгоды и удобства?..       Мысли путались, и привычное мировосприятие рушилось, как по принципу домино. Она почти слышала, как одна за одной падают костяшки, и была уверена только в одном: ее такая жизнь не устроит. Пусть даже бабушка со своими идеалами и установками считала себя успешной и счастливой – Маргери решительно отказывалась следовать ее пути.       А значит, настало время выбирать свой собственный.       Солнце успело спрятаться за вереницу наплывших туч, пока она сидела на скамейке, обдумывая ситуацию вдоль и поперек. Внутри все по-прежнему дрожало от волнения, но она была уверена в правильности своих действий как никогда.       На кредитке оставалось чуть больше трех тысяч долларов, с документами Маргери, как подкованный юрист, не расставалась ни при каких обстоятельствах, а в городе отныне больше ничего не держало. Она все равно не заставила бы себя вернуться в квартиру, где всё пропиталось воспоминаниями – но больше всего тем, что крест-накрест перечеркнуло остальные. И уж подавно не хотелось встречаться лицом к лицу с Томменом или выслушивать очередную порцию бабушкиных увещеваний. Хватит с нее всего этого. Действительно – хватит. Лучшее для себя она вправе выбирать сама.       – Куда едем, мэм? – бодро осведомился таксист, лысоватый мужчина лет пятидесяти, перехватывая ее взгляд в зеркале заднего вида.       «К звездам», – тут же вспыхнул в памяти готовый ответ. Маргери пересматривала «Титаник» с полдюжины раз и питала к этой истории особую слабость. Что ж, придется признать – Томмену не стать ее Джеком Доусоном, но он и в самом деле умер для нее сегодня. А что до звезд – чем не вариант? Если на то пошло, редкий человек не мечтал побывать в Голливуде.       – На вокзал, пожалуйста.       Она и представить не могла, что ждет ее впереди, но чем дальше такси удалялось от знакомых с детства улиц, тем легче становилось дышать.

***

      По натуре своей обладающий рационально-практичным взглядом на мир, Джон, тем не менее, не мог отрицать, что в любой ситуации немаловажную роль играет воля случая. Опоздание на рейс, за которое клянешь себя последними словами, порой способно сохранить тебе жизнь, а лотерейный билет, взятый на сдачу, – сорвать джекпот. Впрочем, зачем так далеко ходить за примерами, если даже их знакомство с Ренли состоялось по чистой случайности.       Джон прекрасно помнил, с каким упорством отмахивался от друзей, загоревшихся идеей сопроводить его в гей-бар, и сколько досадовал на самого себя за то, что вообще им открылся; однако Сэм, Пип и Гренн в своем стремлении помочь ему устроить личную жизнь были совершенно непреклонны, и, подталкивая его к барной стойке, сами сияли, как включенные прожектора. Он не сбежал сразу лишь из нежелания их обижать и на свободный стул плюхнулся с видом приговоренного к особенно мучительной казни. Однако по озадаченному взгляду сидящего рядом парня понял, что место предназначалось для кого-то другого:       – Ох, извините, я просто…       – Не страшно, – улыбнулся незнакомец, и Джон поневоле подметил, что улыбка ему чертовски идет. – Он все равно уже не придет.       – Мне жаль. – Хотя на самом деле не было нисколько.       – О, не стоит, – яркие глаза заинтересованно блеснули. – Ты один?       – Вообще-то, я с ними, – Джон кивнул в сторону троицы, тут же принявшейся ободряюще махать ему руками.       – А ты ненасытен, – хохотнул собеседник.       – Нет-нет, – тут же поправился Джон, заливаясь краской, – они не… не по этой части. Мы просто… только что закончили колледж, отмечали – и я весь день провел с ними и их девушками, а теперь они хотят меня поддержать. Просто я еще никогда не бывал в таких местах, и… Черт, тут всегда так накурено? – жалобно поинтересовался он, снимая очки: в уголках глаз уже начинало жечь от сигаретного дыма.       Ответное молчание сперва натолкнуло на мысль, что, возможно, парень сам курильщик и замечание задело его за живое, но стоило встретиться с ним взглядом – и стало ясно, что дело совсем не в этом.       – А ты всегда прячешь эти потрясающие глаза?       С тех пор Джон уже три года как носил только линзы, Ренли заверял, что ни разу больше не брался за сигареты, а Сэм, Пип и Гренн при каждом удобном случае подчеркивали, что именно они поспособствовали судьбоносной встрече – хотя никто и умалял их заслуг. Подумать только, один шаг в сторону, чуть больше собственного упрямства или звонок от семьи, перечеркивающий планы на вечер, – и все могло бы сложиться совсем иначе. Возможно, даже собственная ориентация по-прежнему казалась бы проклятием и противоречия все так же терзали бы изнутри – те, которые Ренли рассеял, как солнечные лучи – промозглую тень. Будто бы распахнул шторы, впуская дневной свет, и все вдруг преобразилось в мгновение ока. В особенности сам Джон – сейчас он видел это особенно ясно и с трудом узнавал себя в хмуром зажатом мальчишке с групповой выпускной фотографии. Да и, по правде говоря, не хотел узнавать. Как ни крути, перелистывать общие альбомы было несравнимо приятнее.        Бросив беглый взгляд на часы над камином, Джон подцепил со столика пульт, ткнул кнопку и вытянул ноги вдоль дивана, устраиваясь поудобнее. Суббота, самая щедрая на футбольные матчи, в кои-то веки выдалась выходным днем – к сожалению, только для одного из них, но Ренли клятвенно обещал освободиться пораньше. Впрочем, от его обещаний обычно мало что зависело, на студии могло произойти что угодно: то гость опаздывал, то аппаратура выходила из строя – поэтому особых надежд Джон не питал и почти не сомневался, что как минимум первый тайм ему предстоит смотреть в одиночестве.       Когда на втором свидании они, уже ощущающие друг к другу взаимную симпатию, невзначай обнаружили, что оба, ко всему прочему, страстно любят футбол, то каждый про себя взмолился о том, чтобы другой не оказался фанатом вражеского клуба:       – Только не «Юнайтед», – как мантру, мысленно повторял Джон, беззаветно преданный «Ливерпулю».       – Только не «Барселона», – скрещивал пальцы Ренли, за свой незабвенный «Реал Мадрид» не единожды ввязывавшийся в драку.       Выяснив правду, оба вздохнули с облегчением – и тут же прибавили очков в глазах друг друга.       Сегодня играл «Ливерпуль», и Джон успел насладиться почти получасом отличной игры, дважды едва не приведшей к голу, прежде чем в холле наконец хлопнула входная дверь.       – Рен?..       – Привет, – отозвался тот, возникая на пороге гостиной: привычным движением бросил телефон в одно из кресел и, потрепав по голове Призрака, вертящегося у него под ногами, опустился на подлокотник другого.       Джон с усилием отвел взгляд от экрана, где Джордан Хендерсон только что дал пас через половину поля; обернулся и едва сдержал обреченный вздох. Вид у Ренли был заговорщицкий, что по определению означало: на спокойный вечер можно было более не рассчитывать. В прошлый раз это предваряло прыжок с парашютом, в позапрошлый – съемку в рекламе – Ренли и Бриенна, его помощница и по совместительству лучшая подруга, решили, что у Джона идеально подходящий типаж, и отправили заявку от его имени, – но черта с два он позволит отвлечь себя сейчас, во время такого невероятного матча!       – Слушай, просто подожди до перерыва…       – Джон, я хочу ребенка!       Джон оторопело моргнул, ожидая, что Ренли вот-вот рассмеется, хлопнет его по плечу и оставит досматривать игру, но тот продолжал сканировать его взглядом. Хуже того – глаза его горели знакомым блеском, а когда у Ренли включался режим «Джон-ну-я-хочу-ну-пожалуйста», отвязаться от него было невозможно.       Джон медленно потянулся за пультом и выключил телевизор.       – Ренли, – начал он тоном вроде того, каким в психиатрической клинике местным супергероям объясняют, что не стоит выходить в окно, – ты же понимаешь, что ребенка нельзя вернуть в магазин.       Ренли подался вперед, не разрывая при этом зрительного контакта, поймал его ладонь и крепко стиснул в своих.       – Джон... Погоди. Выслушай, ладно? Тебе кажется, я сошел с ума, но я не шучу, я… К нам на студию сегодня приходила одна пара... с ребенком, и они... такими счастливыми выглядели, прямо светились, и… Знаешь, ты лучший из всех, кого я встречал в своей жизни. Правда. И знаю, что хочу провести ее с тобой. Я смотрел на них и думал о нас. Думал, каким бы ты мог стать чудесным отцом.       – С чего бы, – пробормотал Джон, все еще пытаясь оправиться от шока, – как по мне, мой отец со мной изрядно напортачил. – Он нервно взъерошил волосы. Затем вновь пригладил их и полузабытым со времен ношения очков жестом потер переносицу.       Пальцы дрожали. Шум собственного пульса звучал будто из-под толщи воды, и ощущения не отставали: вздумай Ренли столкнуть его в воду с края пристани, должно быть, эффект был бы тот же.       Ренли перехватил его руку, придвинулся ближе и прижался щекой к его плечу.       – Эй, – тихо окликнул он. – Без паники. Я не прошу тебя решать прямо сейчас, ни в коем случае – просто подумай об этом, хорошо? Только с точки зрения доводов за, а не против.       Даже с учетом ситуации Джон почувствовал, как дрогнули поневоле уголки губ: Ренли знал его лучше, чем кто-либо другой. И тем не менее, здесь все было отнюдь не просто. Да, он хотел бы завести ребенка – в теории, но уж точно не ожидал, что перспектива так резко замаячит на горизонте. Как раз им с Ренли о подобных сюрпризах волноваться не приходилось.       Стать родителем – Джон прокрутил эту мысль в голове. Но это ведь, черт возьми, навсегда, это же такая ответственность, и она в корне изменит всю их жизнь, начиная от распорядка дня и заканчивая… нет, даже не заканчивая – до бесконечности. Сколько вообще нужно времени, чтобы принять такое решение? До этого момента самым серьезным своим шагом он считал их с Ренли решение жить вместе – тогда на раздумья ушел всего день, но сейчас… Как вообще понять, что готов?       Хочу провести свою жизнь с тобой, вновь зазвучал в ушах голос Ренли. Джон, несомненно, хотел этого не меньше – и все-таки…       – Я не знаю… Я подумаю, ладно, но… Ты реально уверен, что два отца – это… – он запнулся, подбирая слова. – То есть, да, мы живем в двадцать первом веке…       – И это Лос-Анджелес, – не замедлил уточнить Ренли.       – Хочешь сказать, здесь это нормально?       – Я скажу тебе больше, – прошептал Ренли ему в самые губы, – ненормальность здесь – новая норма, если ты до сих пор этого не понял, – и, пресекая на корню всякие возражения, накрыл его рот поцелуем. Политическое правило «дня тишины», призванное оградить от всего, что могло бы повлиять на итоговый выбор, в случае с ним однозначно не работало…