book of drabbles

Она всегда была как-то трогательно растрёпана: немного помятый бежевый плащ с перекрученным поясом, сбившийся на шее шифоновый шарф нежно-нежно голубого цвета, словно оторванный кусочек ясного летнего неба, и запутанные ветром русые до плеч волосы. Казалось, она была из тех людей, которые с усталостью в походке не спеша идут домой, наслаждаясь тихим вечерним городом, медленно заходят в подъезд, тихой поступью добираются до своей квартиры, закрывают за собой дверь и, опираясь на дверной косяк, облегченно выдыхают, скидывая до жути неудобные туфли и стягивая лёгкий шарф, такой невыносимо душный в конце дня. Мы жили на семнадцатом этаже — моя дверь была напротив. Она вставала в шесть утра — я слышал мягкую мелодию будильника и с неким неудовольствием просыпался тоже. Полгода тому назад, когда она только переехала и завела эту дурацкую привычку — вставать в шесть утра, я был готов отдать всё, чтобы только вернуть тихий покой пустующей квартиры напротив. У нас с ней не было соседской вражды — мы просто избегали друг друга. Это было легко: она уходила рано и возвращалась поздно, мой рабочий график всё ещё оставался ненормированным. Всё было хорошо, и я не знал, кто она. Оказалось, у неё очень мягкая улыбка и немного неловкие движения. Она ассоциировалась с ранней осенью, капельку неуверенной и оттого ясной и солнечной. Мы встретились на лестничной площадке, этаже на восьмом: лифт не работал, и она устало поднималась домой в семь вечера, я спускался, чтобы проветрить голову. Она слегка кивнула мне и чуточку улыбнулась; я на мгновение замер. Дело было вовсе не в погоде с переменным противным моросящим дождем, не в моём на редкость меланхоличном настроении и холодных октябрьских батареях. Это просто случилось: я не искал, не ждал и не желал встречи. Но была она со своей до боли в зубах мягкой улыбкой, был я, вечно укутанный в осеннюю простуду, и был семнадцатый этаж, до сих пор не приносящий ничего общего, кроме цифры. Тихий цокот каблуков на лестничной площадке и громкое, отскакивающее от всех стен эхо: «Аня, ну где ты? Почему заставляешь гостью ждать?» — и негромкий переливчатый смех издалека. Лифт всё ещё не работал. А её звали Аня. Так просто. Теперь она вставала на пятнадцать минут позже — мои биоритмы со скрипом перестраивались тоже — и включала музыкальные каналы, слушая, похоже, какие-то глупые девчачьи песни. Какая ирония. Иногда, выходя в семь утра на улицу, чтобы выбросить мусор и переброситься дежурными фразами с соседом снизу, я наблюдал, как она стремглав выбегала из подъезда, нервными движениями пытаясь поправить дурацкий шарф нежно-нежно голубого цвета. Пятнадцать минут дополнительного сна выходили ей боком. Сосед снизу понимающе хмыкал и ободряюще хлопал меня по плечу. Иногда это казалось отвратительным. Октябрьская сырая погода как обычно радовала своей сезонностью: мамино малиновое варенье теперь казалось дороже всего на свете. За стеной иногда раздавались тихое покашливание и забавная трескотня с подругой по телефону о мятном чае; моя жизнь отчего-то становилась уютнее и теплее. Может быть, из-за того, что октябрьские батареи стали полыхать июльской жарой. Лёгкий нежно-нежно голубой шарф сменился на тёплый и объёмный красный. Если честно, то я завидовал — мне оставалось только вжимать голову в плечи в жалких попытках спастись от промозглого ветра. Плащ, словно по повиновению волшебной палочки, превратился в объёмное пальто, а туфли заняли место сапог в шкафу. Она всё ещё просыпалась на пятнадцать минут позже, я всё ещё слушал вместе с ней дурацкие девчачьи песни по утрам. Звонить в квартиру напротив было вовсе не страшно, просто пальцы немного дрожали. Я уверял себя, что от холода. Звонок издал какой-то оглушающий, немного описывающий мои эмоции звук. За дверью слышалось какое-то трогательное шарканье тапочек по полу: она уже третий день не вставала в шесть пятнадцать. — Привет, я живу напротив, — это было очень глупое начало, — слышал, что ты заболела, и вот, тут малиновое варенье и засушенная мята для чая. Я Никита, кстати, — в абсолютной растерянности чешу затылок, а она, почти что упакованная, другого слова и не подобрать, в плед, в абсолютно нелепых тапках-зайцах смотрит на меня и пытается не рассмеяться. Господи, и когда я в последний раз чувствовал себя таким дураком? — Проходи, если не боишься заразиться, — всё-таки смеётся она, — меня Аня зовут. Это ведь ты играешь на пианино по вечерам? — Да, иногда, — коротко выдыхаю и захожу внутрь. Здесь тепло и пахнет вишнёвыми пирогами. Как в детстве, — а ты? — Бухгалтер, — пожимает плечами Аня и показывает куда-то, предположительно, в направлении кухни. — Могу спеть одну замечательную песню про эту удивительную профессию, — она заразительно смеётся и забирает мяту с баночкой варенья. Эта мягкая улыбка наконец-то направлена на меня, и простуда уже не кажется очень страшным последствием. Зима, говорят, обещается быть морозной. Но, в общем-то, это не так уж и страшно, когда есть малиновое варенье, вишнёвые пироги и семнадцатый этаж, наконец приносящий нечто более общее, чем одну только цифру.