book of drabbles

Это было на моём далёком первом курсе: он словно ошпаренный, не зная ни людей, ни стен, несколько раз в семестр метался между коридорами университета, не зная, какой долг стоит закрыть первым. Мне говорили, что он не знал ни верности, ни ответственности. Я верила, а он иногда сверлил меня взглядом. У меня был вельш-корги. У него — чихуахуа с идеальным маникюром. С утра я выгуливала Нью-Джерси, а он выводил свою сияющую сучку из ночного клуба напротив. Я была истерична, несносна и пренебрежительна. Мне говорили, что моя красота начиналась там, где заканчивалось моё хамство. Я верила, а он лишь разочарованно хмыкал, когда видел меня в дождливое утро с Нью-Джерси на поводке. Кажется, его имя начиналось с буквы «А», хотя теперь я уже не могу вспомнить наверняка. Кажется, он увлекался музыкой, писал стихи и грезил о чём-то великом, лишний раз не оглядываясь назад. Меня не прошибала дрожь при его виде, не было бабочек, и сердце не колотилось как сумасшедшее — я не была влюбчива, чувственна и эмоциональна. Мне говорили, что он смотрел на меня иногда. Я верила, просто потому что это казалось приятным. В моих воспоминаниях он выглядел холодным — как мраморная статуя, вынесенная под ледяной и безжалостный мартовский ливень. Я старалась не думать об этом, и всегда отводила взгляд. Мне говорили, что он замечал это. Я верила, хоть это и не было тем, чем я могла гордиться. Идеальный маникюр и длинные ноги было видно издалека — его слишком широкую и яркую улыбку рядом тем более. Он вроде как был счастливым, впрочем, публичность всегда была его стезей. Он был бесцеремонным — грубые и жадные объятия, испещрённые фальшивым счастьем, были тому подтверждением. Мне говорили, что он действительно счастлив. Я не верила в это, когда стояла под зонтом в проливной дождь и смотрела ему прямо в глаза. Он строил себе ещё одну стену. Несчастливые браки, глупая пустота мыслей и зачётные недели — я забывала про него так же быстро, как он мелькал у меня перед глазами. Говорили, у него что-то не ладилось. Мне было всё равно. Над городом стоял дурманящий запах жжёных спичек, бенгальских огней и Нового года. Стояла унылая погода: мокрый снег и затянутое пухлыми и серыми тучами небо, и он стал реже появляться по утрам около клуба. Сезон тусовок заканчивался, а до следующего оставались две недели тихой жизни. Его чихуахуа всё ещё сияла как начищенный чайник, а его руки всё так же грубо и жадно хватились за её иссушенное тело. У меня было хорошее настроение: я успешно сдала зачёты и была допущена к первой сессии. Господи, как же это было волнительно! Мне говорили, что мой восторженный взгляд делал меня сумасшедшей. Я верила, потому что это не казалось чем-то ужасным. До этого дня я не видела его два месяца. Время не имело свойство останавливаться, когда я ловила его взгляды на себе, так что это оставалось для меня незамеченным. Зиму сменила ранняя и солнечная весна, а потом и жаркое, согревающее до самого нутра лето. Я почти забыла, как он выглядит. Второй курс начался с него. Он потускнел и немного обесцветился. Кажется, жизнь была по-своему беспощадна к нему. Впрочем, я не имела склонности романтизировать нелёгкие реалии наших будней. Теперь он не особо смотрел на меня, а я выдыхала. От облегчения или от разочарования — этого я до сих пор не знаю. Потом мне сказали, что он уехал покорять Москву. Я была склонна думать, что покориться придётся ему. Ходили слухи, что он всё ещё занимается музыкой — я молча зачёркивала дни в календаре, считая недели до своего выпуска. Без него было тихо, и потускнели и обесцветились теперь все вокруг. То ли он был душой компании, то ли это место у многих ассоциировалось только с ним, то ли я просто скучала по этой старой привычке. Я окончила университет, со слезами распрощалась с одногруппниками и уехала с лёгким сердцем из этого города. Теперь по субботним и воскресным утрам меня встречает холодный и дымчатый Тихий океан, а Камчатка кажется роднее прошлого. Старые знакомые иногда звонят и зачем-то говорят, что у него всё хорошо, что он, кажется, добился своего, пусть и не в той идеальной форме, о которой грезил. Да я и сама не слепая: иногда где-нибудь да проскользнёт его отчего-то уже ностальгически родное лицо. Привычки, говорят, искоренить зачастую невозможно. У меня есть маленькая квартирка, полтора часа ходьбы до океана и неизменный Нью-Джерси, у него — музыкальная карьера, всё тот же счастливый взгляд и написанные стихи. Рано или поздно это должно было закончиться. В один из пасмурных рабочих дней с утра мне пришло короткое сообщение: «Прости, что так и не подошёл и не познакомился с тобой тогда». Моё сердце всё ещё не колотилось в бешеном порыве волнения, но отчего-то жалобно сжималось и ныло от тоски по прошлому. «Ничего страшного, я и не претендовала». На следующий день курьер принёс букет белых роз. Мне говорили, что белый для него — это цвет прощания. Теперь не было смысла не верить, хоть я и всё ещё считала это слишком высокопарным. Тихий океан пел свои заунывные песни, а мои ботинки проваливались в мокрый вулканический песок. Между прошлым и настоящим, кажется, оборвалась ещё одна нить, и я, наконец, чувствовала облегчение. Какое счастье, что я так и не узнала этого человека.