book of drabbles

Весело и горестно сердцу моему, <...> Не умею высказать, как тебя люблю. А. К. Толстой

— Мама, а почему снег не может идти снизу вверх, ведь весна же уже совсем-совсем! — весело тараторил маленький мальчик, иногда сладко позевывая, чтобы прогнать утреннюю дремоту, пока мама поправляла рюкзак у него на плечах. — Марина, я говорил тебе это тысячу раз, хватит пороть какую-то чушь! — злой, недавно огрубевший, голос старшеклассника — кажется, Максима из девятого — раздавался где-то позади. — А он мне, ты представляешь, говорит, мол, Алка, ты такая дура страшная, что даже говорить тебе это не имеет смысла — не поймёшь! Вот же… — и весёлым звучным голоском неслась подростковая нецензурная брань. — Никита Вячеславович! Никита Вячеславович! — запыхавшаяся умилительная девочка с двумя светлыми жиденькими косичками, торчащими из-под шапки с помпоном, заставила молодого человека обернуться и немного замедлиться, — скажите, пожалуйста, сегодня будет контрольная по человеку среди людей? — Нет, Саш, сегодня будем только готовиться, — улыбнулся он девчушке, — и да, скажи учителям, что Дима заболел, его мама звонила утром. — Обязательно передам, Никита Вячеславович! — весело прокричала уже убегающая на всех парах девчонка. Мир вокруг него был какой-то круговертью — без двадцати восемь, в небольшую рязанскую школу стекались все дети из соседних домов. Забавно, ещё восемь лет назад он сам был бравым выпускником, никогда не спешащим к первому уроку. И куда всё это делось? — Никита Вячеславович, отчего же не торопитесь? — переливисто зазвучал голос рядом, когда учитель уже поднимался на школьное крыльцо. — Утро прекрасное, Дарья Дмитриевна, вот и не спешу, — огрызнулся он, но некоторая мечтательность в его голосе не могла утаиться от собеседницы. — Ну что же, тогда встретимся в учительской, — улыбнулась она, и они разошлись в разные стороны. Иногда Никите Вячеславовичу казалось, что, возможно, пять шагов назад ему стоило повернуть налево, а не направо. Возможно, пять шагов назад ему стоило послушать родителей, свернуть в сторону юридического, а не педагогического. Возможно, десять шагов назад нужно было пойти в другую школу, а пятнадцать шагов назад — родиться в другом городе. Может, где-нибудь на Дальнем Востоке. Дарья Дмитриевна стояла костью в его горле. Дарья Дмитриевна была ужасной, прескверной и такой трогательной. Он не мог выносить её, она же честно его недолюбливала. Определённо. Да, ему стоило протоптать дорожку до юридического института.

***

В учительской стоял запах растворимого кофе и масляного крема — февраль медленно растворялся в учительских посиделках, проверках тетрадей и зимне-весенних праздниках. Дарья Дмитриевна всегда считала себя спокойным человеком: она спокойно окончила школу, спокойно поступила в институт и спокойно пришла работать в ту школу, которую не так уж давно и окончила. Дарья Дмитриевна любила читать, любила смотреть на историю сквозь призму литературы. Дарья Дмитриевна находила любовь к книгам и к преподавательству главными талантами в её жизни, возможно, и единственными. — Дашенька, ну как твои дела? Ты такая задумчивая сегодня, детишки шалят? — заботливый оклик когда-то её учительницы по литературе и русскому языку, а теперь — коллеги (как же странно это было до сих пор!) донёсся до Дарьи Дмитриевны, отвлекшейся от выставления оценок в дневники её подопечного пятого класса на хмурую погоду за окном. — Да нет, Наталия Андреевна, всё в порядке, дети находятся в полной боевой готовности ко сну прямо на парте, третья четверть беспощадна, — по-доброму усмехнулась она и пересела на другой стул, уступая место своей учительнице. Никита Вячеславович всегда врывался в учительскую, словно ураган, гаркал громкое «доброе утро!», хватал нужный классный журнал с полки и убегал к себе на третий этаж, Дарья Дмитриевна обосновалась на втором — рядом с учительской. Это утро не стало исключением, возможно, он немного опаздывал: то ли от своей рассеянности, то ли от того, что бегал проверять свой шестой класс с умилительной старостой Сашей с двумя косичками. За эти мелочи не до конца выросшего ребёнка его любили ученики. — Каким шалопаем был, таким и остался, — с доброй улыбкой выдохнула Наталия Андреевна вслед убегающему учителю по обществознанию. — Да нет, поменялся немного, — по-девичьи хихикнула Дарья Дмитриевна, собирая дневники в стопку, — пойду я, должны ребята на классный час прийти вместо технологии. До встречи, Наталия Андреевна, — улыбнулась учительница и, поправляя сумку на плече, взяла стопку дневников, которые казались больше, чем она сама, и медленной поступью пошла в свой родной кабинет литературы и русского языка.

***

Никита Вячеславович и Дарья Дмитриевна учились в одном классе. Когда-то давно (да не очень давно, если подумать — то совсем вчера) Никита Вячеславович был просто Никитой — шантрапой, оболтусом и иногда хулиганом, Дарья Дмитриевна была просто Дашкой — занудой, зубрилкой и медалисткой на выпускном. Жаль, что теперь они примерили на себя этот официоз, обращение на «Вы» и более изощрённые колкие замечания. Жаль, что в школьные годы они не ценили учебных будней, плохих оценок, контрольных, длинных сочинений и стихотворений наизусть — последних двух он-то точно не ценил, Даша, наверное, была в восторге. Жаль, что прошлое осталось в прошлом. Это казалось главной человеческой трагедией для Никиты Вячеславовича, когда он один оставался теперь в своём кабинете обществознания на третьем этаже, где раньше, как говорила их учительница, он только озорничал да блистал острым умом. Острым умом он отличался только в этом кабинете, и это было необычно и волнительно. То, что когда-то было частью маленького волшебства, — сейчас стало прямой обязанностью. Только лишь неизменная Наталья Владимировна до сих пор со смешком гладила его по голове и говорила, какой он умница. Теперь ему казалось, что он близок к тому, чтобы потрогать время, ощутить его свинцовую тяжесть в руках. Дарья Дмитриевна не помнила, откуда началась их взаимная неприязнь с Никитой Вячеславовичем, но всегда со светлой грустью вспомнила те, в нынешнее время ставшие солнечными в воспоминаниях, дни, которые почему-то прошли слишком быстро. Она иногда смотрела на их выпускную фотографию, и сердце откликалось, сжималось на три коротких мгновения, когда она смотрела на себя такую маленькую и смешную. Время было безвозвратно, она приняла это, как аксиому по геометрии в десятом классе, но всё-таки иногда позволяла себе заскучать по прошлому. Наверное, её это не тревожило. По крайней мере, она так думала. Он позволял себе назвать её Дашей только тогда, когда что-то внутри него наполнялось школьными воспоминаниями, изредка пропитанными её фырканьем и недовольными замечаниями. Для неё он был Никитой почти всегда, кроме официальных преподавательских будней. Жаль, что теперь у неё только и оставалась, что рабочая неделя.

***

Он помнил, что Дарья Дмитриевна любила читать и много писать. Он помнил, что в классе ей не было равных в пунктуации и замечаниях по поводу неправильно поставленного ударения в каком-нибудь заумном словечке. Она помнила, что Никита Вячеславович был не лучше, чем она, только в другом роде. Он любил задачки по праву и экономике, терпеть не мог химию и был большой задирой. Они не любили друг друга, и на этом всё заканчивалось. Взрослая жизнь принесла другое: пришлось учиться смирению, сотрудничеству и прощению. Для обоих это было непривычно, сложно и неприятно, поэтому весь их бывший учительский состав по-доброму подсмеивался над их новыми отношениями. Дарья Дмитриевна вела русский и литературу у выпускных девятых классов, Никита Вячеславович собирал всё своё мужество и шёл на обществознание к одиннадцатым. Было сложно, но отчего-то очень интересно. Дополнительные занятия по подготовке к экзамену по литературе чаще всего проходили в двадцать седьмом кабинете на третьем этаже, в котором теперь почти единолично царствовал Никита Вячеславович. Иногда он, по своему обыкновению, быстрой походкой заходил в кабинет и беззлобно подшучивал над засидевшимися школьниками и их учительницей, с ребяческой улыбкой кидая на ходу что-нибудь вроде: «Что, влюбленные часов не наблюдают?» Девочки, находясь в том впечатлительном возрасте, когда в душе уже жила влюбленность и в литературу, и в мальчиков из параллельных классов, всё-таки отдавали небольшую часть своего юного и горячего на лучшие чувства сердца этому несносному обществоведу. Дарья Дмитриевна не имела обыкновение отвечать что-то, но когда копошащийся в ящиках своего стола, за которым в этом время сидела учительница литературы, Никита Вячеславович вдруг как бы между прочим клал перед ней несколько шоколадных конфет, она немного смущалась и спрашивала, не будет ли сейчас здесь урок и не мешают ли они ему. Обществовед лишь махал рукой и быстро убегал из кабинета, как будто ничего особенного и не происходило. Возможно, на самом деле ничего особенного и не было.

***

Дарью Дмитриевну очень раздражало то, что Никита Вячеславович не различал Алексея Николаевича и Алексея Константиновича Толстых. Впрочем, Никита Вячеславович различал только одного: того, который написал «Войну и мир». Дарья Дмитриевна негодовала, учитель обществознания только тихо смеялся, когда видел её пунцовые от злости щёки. Как-то раз он был на её открытом уроке, и она сильно запнулась во время чтения стихотворения, которое было эпиграфом к уроку, наизусть. После урока он как-то смешно-нравоучительно тихо сказал ей: «Ай-яй-яй, Дарья Дмитриевна, что же Вы так?» Лукавая улыбка никак не хотела покидать его губы, щёки Дарьи Дмитриевны, похоже, в такие моменты всерьёз намеревались вступить в праведный бой с его ухмылкой. «Никита Вячеславович, я же не попрекаю Вас экологическим правом, верно?» — в подобные секунды он с некоторым удовлетворением находил, что нашёл крайне удачного оппонента. В этот раз в учительской Дарья Дмитриевна с наигранным ужасом и ни к чему не годными театральными навыками, честно заработанными на школьных выступлениях, смешно возмущалась: — Как же так, Никита Вячеславович? Вы же коренной рязанец и при этом даже хоть сколько-нибудь не любите творчество Есенина?! — Да что же Вы, Дарья Дмитриевна, совсем делаете из меня дриопитека? — Дриопитеки хотя бы хорошо по деревьям лазали в отличие от Вас, — скрывая некоторую подростковую усмешку, парировала учительница. Медалистка, чтоб её.

***

Всякий раз, когда Никита Вячеславович получал нагоняй от своих учителей за события давно минувших дней, Дарья Дмитриевна сочувственно кивала и невзначай говорила: «Да уж, физрук до сих пор припоминает мою незаслуженную пятёрку для красного аттестата. С моими-то руками, больше похожими на переваренные макаронины!» Она вспоминала это с улыбкой, и улыбка эта передавалась ему тоже. В такие моменты Никита Вячеславович думал, что в их отношениях что-то теплеет; Дарья Дмитриевна же никогда не находила в них какого-нибудь настоящего мороза. Но всё же отчего-то иногда они открыто глядели друг на друга и чувствовали что-то, что никогда в полной мере не дало бы им наладить контакт. Дарья Дмитриевна смотрела на Никиту, того самого, когда-то такого же, но совсем другого, и видела то, что уже не была в силах вернуть. Она свыклась, она усмирила свою девичью болезненность по прошедшему. Она любила его то ли прошлого, то ли настоящего, но чувство это не вязалось с её внутренним состоянием, поэтому ей оставалось лишь оторвать свой взгляд от его, развернуться и пойти в другую сторону. Никита Вячеславович имел обыкновение наблюдать за её уходящей фигурой и в эти короткие моменты чувствовать, что юность покинула его навсегда, но осталась запертой с ним в одном сосуде. Это уничтожало — ощущать школьные годы, прикасаться к ним, но понимать, что многое самое счастливое осталось теперь навсегда позади и отдалялось от него лёгкой поступью теперь только Дарьи Дмитриевны.

Хулиган и зануда. Лодырь и заучка. Как же он ненавидел это.