book of drabbles

Я остаюсь твоя дикая огненная печаль

Я бы закричала, если бы голос не осип ещё на той неделе. — Нинуль, ну что ты нюни развесила? — запах сигарет вперемешку с ментоловыми леденцами доводил до желания стошнить. Я просто пожала плечами в ответ. Мы молчали. Я по глупости забыла про шапку и перчатки, а октябрьский ветер по глупости был жесток и своенравен. Пробирало до костей: то ли от недавней истерики, то ли всерьез от холода. Хотя какая разница? Руки всё равно дрожали как будто в ломке. Я тихо усмехнулась, а Игорь поднял свой взгляд на меня. — Разговоры о душевных ранах меня порядком утомили, — не слишком сострадательная ухмылка исказила его профиль, — на, закури лучше, — длинные пальцы уже протягивали пачку дешевых сигарет с зажигалкой, которую он опять занял у кого-то, но так и не вернул обратно. Меня тошнило от его надуманных речей, отрешенного безразличия и мнимой загадочности. Девчонки велись, а он не оставлял ни единой надежды. — Слишком мелко для тебя, — откашливаясь, просипела я, принимая пачку из его рук. Осталась последняя, какая жалость. Он только опять ухмыльнулся, смотря на то, как я с жадностью затягиваюсь. Было противно и мерзко, сигарета делала только хуже. Лучше бы он предложил свой ментоловый леденец. Раньше этот город казался разноцветнее. — У меня осталось немного, — вечно изуродованное гримасой самолюбия лицо Игоря приобретало мечтательные нотки всякий раз, когда он предлагал мне выпить на улице. — Что там? — без особого энтузиазма поинтересовалась я, смотря на флягу. — Коньяк, кажется. — Какая мерзость. — Для храбрости сойдёт, — пожимает плечами он и делает глоток, потом протягивает флягу мне. Я не отказываюсь. Морщусь. Противно. — Мне пора, — коротко кидаю, вставая с лавочки в промозглом парке. — Давай, иди разбей ещё одного, — его голос звучит немного горько, как послевкусие после ликера, но я привыкла. Мы все привыкаем к сломленным. Откуда-то тихо раздавалось чьё-то полупьяное: «На рану, как соль, сука любовь…» Октябрь продувал насквозь. Ничего нового. Красная помада осталась на память фляжке Игоря, на моих губах осталось только кисло-сладкое воспоминание. Пасмурные улицы Москвы любили меня по-своему; я любила их только пьяная. Не то чтобы разочарование в жизни — просто жизнь. Но пасмурная Москва вообще была безжалостной стервой. Прощальным поцелуем от неё сегодня стал прохладный душ из-под колёс какой-то иномарки. Рыжие кудри окончательно стали посмешищем. Заунывно-тягостный вздох застал меня, как только я до звона в ушах бросила связку ключей на тумбу. Его выбор, не мой. — Ты опять задержалась, — равнодушно кидает он. Ощутимо задеваю его плечом, заходя в гостиную и скидывая ставшую липкой водолазку. Забавно, что мы когда-то любили друг друга. — Можно подумать, ты ждал, — вторю его интонациям. Меня давно уже не выбить из колеи. Забавно, что я любила этого человека. — У меня появилась другая, — несмело пожимает плечами он. Забавно, что этот человек любил меня. — Сказал бы что-нибудь новое, Анатолий, — падаю на мягкое кресло, всё так же оставаясь без водолазки, — это Аня? — Ты даже не спрашиваешь. Да, она. Мне жаль, — нет, на самом деле нет. — Господи, неужели тебе стали нравиться пустоголовые девицы, блистающие только личиком и внушительными данным? Голосовыми, конечно же, — вскакиваю с кресла и подхожу к окну, закуриваю не до конца выкуренную с утра сигарету и спустя несколько секунд тушу её об белый подоконник, над которым он всегда так трясся. Как будто так можно сделать ему ещё больнее. Вид мелких рыжих кудрей, мокрых и грязных от дорожной грязи, в стекольном отражении заставляет почти на физическом уровне скрутиться от отвращения к самой себе. — Ну конечно, куда же простым девушкам до такой глубокомысленной тебя? — выплёвывает, жестоко усмехаясь. Становится смешно при осознании, что таким его всегда видела только я. — Есть к чему стремиться, — ядовито шепчу и открываю окно. — Простудишься. — Не напрягайся так, мы уже всё решили. Забавно, что я до сих пор что-то чувствовала. — Действительно, — шепчет он, и горькое послевкусие от коньяка снова возвращается ко мне. — Я помню тебя ещё совсем мальчиком. Жаль, ты уже не помнишь меня девочкой. Не надо, Толя, не подходи. Если бы это было так, сейчас тебе было бы по-настоящему жаль. Просто уходи, ладно? Иногда у нас всё было хорошо. Иногда. Когда рядом с ним не было всех этих прехорошеньких девиц с их свежими и искренними улыбками. Когда я не растрачивала себя на пустые разговоры с пустыми мужчинами. Он был полный, цельный. Да только, кажется, я оказалась немножечко пустой, а он — немножечко до боли родным. Забавно, что наша любовь не была любовью вовсе. Просто необходимость отвести душу. Просто возможность безвозмездного пользования друг другом. Всё честно. Всё без лишних обещаний. Мне не было больно. Я опять пришла к нулю перед очередным квадратным уравнением.

***

— Потому что, в конце концов, ты — та, кто разбивает сердца, а не та, кто остаётся с разбитым, — уничижительно шепчет Игорь, глотая какое-то дешевое пойло прямо из горла. Я не спорила. Возможно ли разбить чужое сердце? Да, я ведь растоптала на мелкие кусочки его. Но возможно ли при этом разбить своё?