Не в сказке

4. Все утро он не мог найти себе места. Необходимость принятия решения висела над ним дамокловым мечом и мешала сосредоточиться на работе. В конце концов, Мир даже дал себе нечто вроде зарока. Если ему не понравится музыка, он скажет «нет» и потом не будет жалеть об этом. В «Бархат» он скорее влетел, чем вошел. Еще от порога заметил Петра, лениво изучающего меню и, стремительно пройдя через зал, сел напротив. — Привет, — откинул прядь волос ото лба и перевел дух. — Ну, здравствуй, бесенок, — кивнул ему с улыбкой Петр. — Я знал, что ты придешь. Не утерпишь. Что себе за ночь понапридумывал? — Я должен знать, от чего отказываюсь. Или на что соглашаюсь, — Мир ответил на его улыбку. — Да и ты разрешил мне поиграть в твоего психотерапевта. От такого предложения я не мог отказаться. — Зубастый, — хмыкнул Страхов. — Музыка здесь. — Он достал из кармана пиджака микродиск и положил его на стол рядом с собой. — Тебе так хочется поиграть в моего психотерапевта? Зачем тебе это нужно? Мир аккуратно убрал диск. — Считай, что я чувствую ответственность за то… что случилось тогда. И что похерил вашу дружбу с Максом. И теперь я хочу знать, как ты. — Лучше всех, — пожал плечами Петр. — Снимаюсь в тех фильмах, в которых хочу, делаю что хочу. А похерил не ты. Не ты звонил, Мир. А вообще — не важно все это. Однажды что-нибудь подобное бы произошло. Раньше или позже. — Я мог бы это остановить. И ты не знаешь всего… Это Я все это начал. Я заикнулся о ком-то третьем. Это я спровоцировал Макса. Ты никогда не знал меня по-настоящему. Не знал, на что я способен. И… я рад, что ты делаешь то, что хочешь. Но что с твоей жизнью, Петр? Петр резко подался вперед, притянул его за шею и крепко поцеловал, совершенно наплевав на огорошенный взгляд официанта. — Ты тоже никогда не знал меня по-настоящему. Я же сказал: делаю что-то, что хочу. А хочу я тебя. Раньше или позже. — Зачем? Почему? Почему я? — шансов понять Страха как-то… не то чтоб у Мира не было. Но и принять это он не мог. — Из-за Макса? — Ты считаешь это местью? — сильные пальцы очертили точеную скулу. — Нет, это не из-за Макса. Просто я увидел тебя на твоем показе пару недель назад. Ты так изменился, Мир. Из котенка стал Хищником. И вот такой ты мне нравишься. Ты. Мир выдохнул и медленно отстранился, чувствуя, как раздвигаются губы в шалой улыбке. — Острых ощущений не хватает? Все идет так, как ты хочешь, и тебе стало скучно? — он склонил голову к плечу, глядя на Петра по-новому и поневоле чувствуя, как начинает быстрее бежать кровь по венам от адреналина. — Ты знаешь, что я принадлежу Максу. Знаешь, что я — его. И все равно… — По глазам твоим вижу, что тебе нравится, — Петр прикусил губу, пряча улыбку. Такую же шалую и безумную, как у Мира. — Знаю что он — твой, но мне все равно, потому что ты — кот, который гуляет сам по себе, а окружающим просто позволяет гладить себя, не более того. — Я никогда не строил из себя пай-мальчика, — Мир погладил кончиком пальца ножку высокого бокала. — Но я люблю его. Оно не стоит того, Петр. — Я и не говорю, что ты его не любишь. Или чтобы ты его бросал. Нет, — Петр покачал головой. — Я видел, как ты смотришь по сторонам, Мир. И я помню, как это было раньше. Ты никогда и никого не пытался поманить взглядом. Никого, кроме Макса. Потому что больше никто тебе интересен не был. Он откинулся на спинку, дождался, пока официант принесет традиционный апельсиновый сок и чизкейк. Повертел в пальцах веточку мяты, которой была украшена тарелка, слизнул белую сахарную пудру с зеленого листочка. — А сейчас тебе скучно. Адреналина не хватает? — Страхов выгнул бровь. — Даже на показе это читалось по твоему лицу. Тебе нравилось, как на тебя смотрят все эти женщины и мужчины. Тебя, а не твоих моделей раздевали взглядами. И ты пытаешься меня убедить, что тебя сейчас все устраивает? Не верю, куколка… Тебе хочется, чтобы тебя вжали в стену и целовали, пока губы в кровь не сотрутся, а потом швырнули на какую-нибудь более-менее горизонтальную поверхность и оттрахали до полного выноса мозга. Вот что тебе на самом деле нужно. Мир хмыкнул. Страх попал в точку. В последнее время хотелось именно этого. Чтобы кто-то хоть на четверть часа взял на себя ответственность. Позволил почувствовать себя слабым. Ведомым. — Возможно. А ты решил мне в этом помочь? — Мир окинул его быстрым взглядом, отмечая почти совершенное тело. — С чего вдруг такой альтруизм? Хотя это не важно. Если я и хочу чего-нибудь в этом роде, то исключительно в исполнении Макса, — о том, что тот в последнее время предпочитает ведомую роль, он решил умолчать. Мир обожал заниматься любовью. Ему нравился процесс, он любил удовольствие, которое дарил Макс, но… Тот любил нежность. И ненавидел доставлять ему, Миру, боль. Любую, даже самую маленькую. И подобные вспышки страсти, о которых говорил Страх, остались в прошлом. — Альтруизм? Окстись, душа моя, ни разу, — Петр рассеянно соскребал с тонкого песочного коржа запеченную творожную массу. — Ты любишь секс. Я люблю секс. А это может быть очень хорошим сексом. Только и всего. В глаза Мира словно плеснуло яркой зеленью. Он потянулся, как сытая кошка, и медленно поднялся. — Я не буду твоей игрушкой на одну ночь, Петр, — произнес тягуче. — Так что обрати свое внимание на кого-нибудь другого. Я прослушаю музыку и дам тебе ответ. Если ты, конечно, теперь этого еще хочешь. — Об одной ночи речь не шла, — во взгляде Петра мелькнуло и скрылось восхищение. Он залпом допил сок, бросил на стол деньги, поднялся, неспешно, лениво обошел стол и, обняв его за талию, с силой прижал к себе. Столик в нише бросался в глаза только, если знать какой именно столик ищешь. — Кто-нибудь меня не интересует. Мир отклонился назад, выгибаясь аркой и даже не пытаясь выбраться из его объятий. Слишком… волнующими и горячими они были. Все это так… непохоже на Макса… — Петр-завоеватель? Не твое амплуа, Страх. Пожать плечами и обратить свой взор на другой объект — это был бы идеальный образ идеального циника. Я не буду твоим. Да ЭТО тебе и не нужно, но и игрушкой твоей я тоже становиться не собираюсь. Ни на одну ночь, ни на несколько. У тебя куча поклонников обоих полов, неужели не нашлось никого достойного твоего царственного взора? — Мир смеялся. Смеялся открыто, дерзко. Словно проверяя реакцию или нервы на прочность. Ему начала нравится эта игра… — Моя куча поклонников обоих полов ни разу не привлекла моего царственного взора, а я себя начинаю чувствовать царственным болванчиком, который долбится своим царственным лбом о стену и как заведенный повторяет одно и тоже. — Петр склонился чуть ниже, касаясь губами изящно очерченной скулы. — Мои поклонники обоих полов мне не интересны. Я хочу тебя. Именно тебя и только тебя. - Властно, сильно прижаться к его губам, накрыть его рот своим, покорить, увлечь, завоевать, заставить отвечать со всей возможной страстью. И пусть не здесь и не сейчас, но хотеть. Хотеть тоже. Мир на мгновение опешил от такой резкой, сильной атаки. Поцелуй Петра был странным, почти диким, очень голодным. И да, в нем была вся та страсть, о существовании которой он почти забыл. Мир позволил себе ослабить контроль лишь на пару секунд. Позволил чуть податься вперед, мурлыкнуть в его рот. Пара секунд, и Мир с силой вонзил зубки в насилующие его рот губы. Не до крови, но очень чувствительно. Оттолкнул Петра от себя, облизываясь и чуть шало улыбаясь. — Ты потеряешь ко мне интерес, если я с тобой пересплю? — А тебе так хочется, чтобы я потерял к тебе интерес? — дышал Страхов тяжело, будто стометровку промчался. Но выгнул бровь с великолепной иронией. — Если я скажу «да», то совру. Если «нет» — тоже совру, — Мир пожал плечами с не менее великолепно сыгранным безразличием. — Мне всегда нравилось играть с огнем, и ты это знаешь. Но я не хочу изменять Максу. — Ты не хочешь изменять Максу, — задумчиво протянул Петр. — Но при этом ты изменяешь самому себе, потому что отказываешь себе в исполнении собственных желаний. Это не игра с огнем, Мир, это переливание из пустого в порожнее. Страхов кончиками пальцев погладил его по щеке. — Даже не знаю, чего мне хочется больше. Пожалеть тебя или позлорадствовать, ведь на твоем месте мог быть я… — И ты бы тогда изменял Максу? И чтобы это тогда была за любовь? — Мир чуть отклонился назад, уходя от прикосновения. — Не его вина в том, что я такой. Что мне мало его нежности. Это — МОЯ вина, — глаза потемнели, сравнявшись цветом с грозовыми облаками. — И, знаешь, что еще… Тот день, когда я был согласен, чтобы ты меня поимел, остался в прошлом. — Не вина, — Петр покачал головой. — Не вина, Мир. Темперамент и либидо всего лишь. Тебе мало, потому что просто нежностью твоего пожара не затушить. — Он разжал объятия, отпуская такого желанного пленника. — И да… если мне захочется кого-нибудь ПОИМЕТЬ, я сниму шлюху. С тобой же мне хочется заняться сексом. И желательно не раз. Теперь Мир вскинул бровь. — Мило, — он сузил глаза, и вдруг подался вперед, рванул Петра на себя. — Тогда убеди меня в том, что это стоит того, чтобы потом мучиться. Я проживу без твоей страсти. А вот без Макса — нет, — уголок губ дернулся вверх, и Мир сам прижался к его губам, целуя так, как давно уже не целовал. Чтобы все нервные окончания на губах заискрили, чтобы кровь грохотала в ушах. Макс… Макс с ума сходил от таких поцелуев. Они срывали все запоры, заставляли его терять контроль. Было хорошо, но Миру было больно. И потом Макс боялся поднять на него глаза, чувствуя себя виноватым, почти насильником. И от этой его беспричинной вины Миру было больнее стократ. И он перестал. Забыл, забил свой темперамент куда-то вглубь, для Макса оставив только свою нежность и каплю, лишь каплю всей своей страсти. Как слаб он оказался, если Петр так легко и быстро заставил ее пробудиться вновь. И теперь его Мир целовал так, как когда-то Макса. Без жалости. Почти с ненавистью. И Петр его игру принял. Жадно, жарко, больно, до дрожи в коленях, до сорванного дыхания. Так откровенно, без малейшего смущения, показывать собственное желание… раскрытыми ладонями с силой проводить по бедрам, на миг сжать напряженные ягодицы под тонкой тканью джинсов, погладить поясницу, а потом почти с грубостью оторвать от себя напряженно подрагивающего, почти звенящего, как струна, мужчину и, глядя в потемневшие глаза, шепнуть в припухшие, чуть приоткрытые после воистину безумного поцелуя губы: — Так достаточно для тебя убедительно? — О, да, я убедился, что ты меня хочешь. И что стыд тебе не ведом, — Мир огляделся и только криво усмехнулся, заметив ошарашенный взгляд официанта. Подобными отношениями в их время уже мало кого удивишь, но в «Бархате», похоже, подобной наглости еще не видели. — Но нет, Петр. Нет, — он вскинул на него взгляд и провел по волосам, приводя их в порядок. — Через два месяца у меня показ в Амстердаме. И если музыка мне не понравится, я откажусь. Уверен, что ты легко найдешь себе другого Дориана. — Мне не нужен другой Дориан, Ратмир, — шепнул Петр. — Но, кажется, я с ума сойду раньше, чем ты это поймешь. А музыка тебе понравится. Но ты и сам это знаешь. Увидимся, бесенок. Он развернулся и быстрым шагом направился к выходу, попутно сунув в карман рубашки официанта пару сотенных. За шокотерапию. — Хочешь сказать, что если я откажусь, ты тоже откажешься от постановки? Не смеши меня, Петр Страхов, — Мир резко отвернулся от стола и, кидая взгляд на часы, устремился к выходу вслед за Петром. В три у него интервью с «Американским подиумом». И это важнее всех постановок в мире. 5. Петр явился в гости аккурат ко вторнику. Просто пришел в театр и все. Как к себе домой. Как-будто «Луна» была его собственностью. Уверенный, дерзкий, по-прежнему красивый. Бабули-консъержки смотрели на него как кролики на удава, администратор разве только в рот не заглядывала, а никак не желавшая уходить Арина Александровна, окинув его оценивающим взглядом, оставила визитку и растворилась, оставив после себя шлейф навязчиво-сладких духов. — За спасение из цепких Ариночкиных лапок — спасибо. За то, что уводишь моего мужчину в другой театр — получишь по наглой знойной морде. И да, я на тебя обижен, Страхов. Как долго ты уже в Москве?.. Они говорили недолго. Просто говорили и пили чай. Ни о чем, будто были совсем чужими. Будто ничего общего кроме нескольких лет в одном ВУЗе между ними не было. Ни дружбы. Ни любви. Ничего. Как живете, как погодка в Израиле… Скоро вернешься? Нет?.. А я в Берлин. Макс с чувством угробил о стену пепельницу, когда Страхов ушел. Осталось от его посещения необъяснимое чувство горечи. И ныло, ныло под сердцем что-то. Не давало ни секунды покоя. Ни капли. Чужие люди. Теперь они окончательно чужие. И кажется, навсегда.

***

Самолет — рано утром. До отлета Макса — вечер и ночь. Поздний вечер и ночь. Слишком мало. Слишком. Мир убавил напор воды и прислонился лбом к мокрому кафелю. Принимать душ совместно они перестали пять лет назад. И это, пожалуй, Мира дергало больше всего. Он бесился, раздражался, они даже ссорились поначалу. Ему так не хватало ощущения скользящих по спине нежных ладоней, касаний легкой пены… Не хватало… Но он привык, в конце концов. Забыл, как это было. Макс за спиной, его тихий смех и плеск воды. Слишком давно. Почему сейчас это вдруг всплыло в памяти? Мир зажмурился и тихо застонал. Он никогда ничего по-настоящему не боялся. Но сейчас… Он уже заранее ненавидел завтрашнее утро. После него он останется с Петром один на один на две недели. Петром, который как будто наверняка знал, что Мир, прослушав музыку, согласится. Что она, однажды прозвучав, не позволит ему просто уйти. Знал и, как эта самая музыка, был, звучал рядом, постоянно, каждую минуту. Шутил, смеялся, подкалывал, касался, когда никто не видел, и не так словно невзначай, а настойчиво, жадно, целиком и полностью подтверждая свое старое прозвище. Знойный Мэн. Красивый. Наглый. Тип. Он играл, изводил одним своим присутствием, дразнил, изматывал. Особый кайф, кажется, ловил, когда удавалось поймать Мира в темном закулисье. Поймать и, вжав в стену всем телом, целовать горячо, на грани боли и нежности. И смеяться потом, когда после вот таких закулисных игр голос Мира от бешенства отказывался слушаться владельца. О, Петр знал, что делал. Он будил в Мире ту самую страсть, которую тот однажды уже выкинул из своей жизни, оставив лишь намек. С ума сводил, будоражил кровь. И Мир, со все возрастающим отчаянием чувствовал, как рушатся запоры. И бежал, бежал… К Максу. К любимому. В его объятия, в его нежность. Вот только и от нежности осталась лишь тень. Последние дни перед отлетом Макс вертелся, как белка в колесе. Дерганный, злой, как черт, уставший. Он падал на подушку и просто засыпал, а Мир обнимал себя его руками и долго-долго смотрел куда-то в темноту. Но этого, даже этого хватало, чтобы держаться. А теперь… Две недели без Макса. Можно уйти из спектакля, хлопнув дверью, но уже слишком поздно. Да и отец всегда говорил, что нельзя подводить людей, которые с тобой работают. Уйди он из постановки, поступи так — и потеряет уважение к самому себе. В дверь поскребся Кис, жалобно мяукнул, и Мир выключил воду. Вышел из кабинки, вытерся полотенцем и, натянув джинсы, открыл дверь. Подхватил на руки кота и зарылся в его шерстку. — Ну что ты… Макс опять что-то потерял и бушует? Кот заурчал под лаской, и Мир вздохнул. На дороге собирающегося в дорогу Макса лучше не попадаться. Но у них так мало времени осталось. Так мало… — Ненавижу смокинг! — Макс пнул диванную подушку, попавшуюся на пути, и со стоном рухнул в кресло. — Я потерял эту конченную бабочку. Я не умею ее завязывать, я ненавижу классические туфли. Надо было отказаться! Почему на официальных мероприятиях непременно надо выебываться? — Ты выебнешься, если наденешь бархатный пиджак на голое тело. А так считай это спецодежой. Ты бы не ворчал, если бы это был костюмом для спектакля, — Мир не рискнул приблизиться и просто остановился у порога. Кис заерзал, и он, отпустив его, скрестил руки на груди. — Тебе помочь? — Лучше бы это был бархатный пиджак на голое тело и кроссовки, — вздохнул Макс. — Угу, если найдешь бабочку и завяжешь ее так, чтобы мне не пришлось. Иначе на церемонию я припрусь с «конопляной тетушкой» на шее, и это будет самым последним эпатажем в моей жизни. — У меня есть идея получше. Там наверняка будут продавать «бабочки» на резинке. У тебя будет время, чтобы прикупить себе парочку. — Я люблю тебя, Бикбаев. Что я без тебя буду две недели среди скучных вечно пьяных бюргеров делать? — Макс медленно поднялся со своего места, неспешно подошел к замершему Миру и, опустившись перед ним на колени, расстегнул джинсы. Лизнул впадинку пупка, губами проследил узкую дорожку, сбегающую вниз, и крепко обнял стройные бедра, привлекая Мира к себе еще ближе. Тот резко выдохнул, запуская пальцы в его отросшие волосы. — Даже не поцелуешь? — еле слышный выдох на грани слышимости. Быстрый взгляд снизу вверх. Красивый. Офигительно красивый. Особенно когда вот так — чуть подрагивают крылья тонкого носа, полуприкрыты глаза, закушен уголок красивых полных губ. — Поцелую, — Макс поймал губами открывшуюся нежную плоть, царапнул сквозь мягкую ткань джинсов аппетитную мировскую задницу. — Всенепременно. Мир медленно опустил ресницы и закинул голову, позволяя Максу творить с ним все, что угодно. Только подольше бы не наступало утро. — Хороший мой… — слова с губ сорвались сами — Не уезжай… — Не могу, Мир, — это Макс простонал уже в его губы. — Не могу, светлый, это как твой показ в Монте-Карло… … Он стащил с Мира джинсы, кое-как выпутался из рубашки и вытряхнулся из собственных брюк, с облегчением прижимаясь всем телом к нему, обнаженному, возбужденному, бесконечно любимому. «Я пропаду без тебя… — это Мир уже не шептал, а с отчаянием выдыхал в его шею, обнимая. Без голоса. Без звука. — Пропаду…» — Я так скучал по тебе, — тело пело, рвалось навстречу. Родные объятия, такие… нежные. — Хороший мой… Родной… — Мир целовал его горячо, почти больно. — Хочу тебя. Они давно не дети, давно лишены ложной стыдливости, да и в аптеку теперь заходили оба, совершенно не краснея. Им не нужно долго рыться в поисках самой нужной штуки в самый ответственный момент, и заниматься любовью они привыкли там, где настигало желание, а не только патриархально в постели. Диван или кресло в гостиной, кухонный стол, письменный стол в кабинете — несколько минут, всего несколько минут, когда не звонит телефон, не паникуют актеры или не истерит поставщик… Макс легонько подтолкнул его к дивану, заваленному вещами. К черту. Если он что-то и забудет, Берлин — это не забытый богом поселок на Камчатке и не тайга, всегда можно сходить в магазин и купить то, чего недостает. Конечно, костюма, сшитого Миром, ему точно будет не хватать. Ни один мастер в мире не знает его тело так, как знает Мир. Шмотки с грустным шелестом свалены на пол печальной кучей. Кажется, где-то под рубашкой спрятался Кис. Но и это сейчас совершенно не важно. Важно, что Мир обнимает его, важно, что целует, важно, что хочет. И предстоит целых две недели, когда Мира не будет совсем. Спину холодит кожа дивана, но руки Макса — горячие. Сильные. А от губ — не оторваться. Ласкать и ласкать. Чуть покусывать, облизывать. И тяжесть его тела так приятна. Мир только вздохнул, принимая его в объятия, обнимая бедра ногами. Да, давно не дети. Но Макс все также нежен. Словно эта близость — первая в их жизни. Первая. Неловкая. Словно они снова в старом доме, и отец увез мать на какую-то вечеринку, и этот узкий диван — постель в комнате Макса. Но они слишком хорошо знают друг друга. И потому — проникновение не причиняет боли, заставляющей замирать дыхание в груди. Они больше не дети. Но занятия любовью с Миром по-прежнему вызывают в Максе внутренний трепет и почти болезненную нежность к нему, такому сильному, но такому ранимому и хрупкому. Мир тихо застонал, подаваясь навстречу неторопливым движениям и пряча за ресницами дикий голод. Жажду. Макс… Любимый… — Сильнее… Пожалуйста… «ВЫЛЮБИ, Макс». До криков. До сорванного голоса. Вот только слова застывают на языке от мягкого теплого света, льющегося из голубых глаз. Сильнее? Чуть резче движение бедрами, глубже, быстрее. Сильнее — не значит больнее. Просто крепче обнять, чтобы даже сердце вбивалось, вколачивалось в его грудь. — Люблю тебя… — и поцелуй такой же, глубокий, долгий, до звездочек под веками. Удовольствие не ударило наотмашь, не ослепило. Накатило, накрыло девятым валом, погребло под собой и отступило, оставив затихающее эхо от долгого, протяжного стона, сорванного дыхания и перламутровых капель на обнаженном теле. — Люблю… — Мир сжал его с силой, зарылся в волосы, вдыхая аромат. — Не отпущу… Макс осторожно смахнул с его лба влажные прядки. Коснулся губами, слизнув капельку выступившего пота. — Это только две недели, светлый мой. Обещаю не смотреть по сторонам и по ночам молиться на твою фотографию… — Дурак… — выдохнул Мир, опуская руки. — Не хочу, чтобы ты молился на мою фотографию. Ты собрался? Или завтра утром опять будешь метаться по дому? — он чуть приподнялся, касаясь губами его скулы. — Ну… самое нужное я взял. На совсем крайний случай есть магазины, а в отеле есть прачечная, так что не переживай, в разных носках и майке-алкоголичке таскаться не буду. Хотя… русская богема! Мне еще граненый стакан с водкой в руки и помятую папиросину в зубы, и я стану отвечать самым смелым представлениям о России, — Макс чуть повернул голову и легонько коснулся его губ своими. — Жаль что ты со мной поехать не можешь. — Жаль, — Мир на мгновение зажмурился. — Тогда, может, в спальню? Здесь все-таки слишком узко. — Узко? — Макс быстро поцеловал его обнаженное плечо и поднялся на ноги, а потом протянул ему руку. — М-да… не развернуться. Но ты так славно скрипишь на кожаном диване. Мир вздернул бровь, но встал молча. Ощущение было дикое, но сейчас почему-то ни одна шутка Макса до сознания не доходила. Словно он вдруг разучился их понимать. Снова. Как было тогда, когда они только встретились. Мир обвел почти растерянным взглядом комнату, а потом потянулся и сжал запястье Макса. — Пойдем? У нас так мало времени осталось. — Ну что такое? — Макс нежно погладил его щеку и, обняв за талию, потянул в спальню. — Ну не конец света, родной. Мы, помнишь, пока я на съемках был, вообще не виделись почти, только перезванивались. Да, не конец… Вот только ощущение такое, словно и правда — конец. — Извини. Я сам не знаю, что со мной происходит, — Мир беззащитно улыбнулся. — Наверное, просто не хочу тебя никуда отпускать. Шаг, еще шаг, еще шаг, лестница, коридор, их комната — бывшая комната Мира, полностью переделанная. И кровать теперь здесь монументальная. На века. Чтоб наверняка. Макс легко толкнул его на постель и повалился сверху, приняв вес собственного тела на вытянутые руки. — По возвращении оргию не обещаю, но… хочешь, привезу чего-нибудь интересненького? М-м-м?.. дас ист фантастиш, майн либе!.. Мир недоуменно сморгнул, и рассмеялся, чувствуя, как понемногу отпускает. — Тренируешься? Правильно. Кто знает, кто тебе там попадется, — он хитро прищурился, а потом уже расхохотался в голос. — Чтобы у тебя попросить… Аленький цветочек? Нет, попадешь еще к Чудовищу… — Мне не нужно никакое чудовище, Мир, — Макс перекатился на спину, потянув его за собой. — Только ты. Мне всегда нужен только ты. — Значит, обойдемся без аленького цветочка, — Мир прижался губами к его груди. — Возвращайся быстрее. Это будет лучшим твоим подарком мне. Кстати, завтра надо будет заехать на работу до отлета. Я отдал девушкам твой новый костюм, чтобы они его хорошенько выгладили. Ты будешь у меня самым красивым. — Какой хитрый маркетинговый ход! — хихикнул Макс, и тут же прогундосил — Мистер Соколовски, скажиттеее, кто есть тфорец ффашеко костюююма? Оу, мой костюм создал мой любимый человек, на вашей талантливой туше, герр Швайгер, он красиво сидеть не будет! Я люблю тебя, ты просто ангел. Мир в отместку укусил его за шею и скатился с него. — Ладно, уговорил. Будешь дефилировать там в том черном квадратном ужасе, который купил на прошлой неделе. — Не-е-е-е, я буду у тебя самым красивым! — Макс повернулся на бок и носом уткнулся в его шею, щекоча дыханием. — А квадратный ужас отправлю в театр, может, художник по костюмам чего с ним сделает. — Зачем так издеваться над человеком? — Мир фыркнул, обнимая его и натягивая на них одеяло. — И вообще… Ты меня позоришь: у тебя любовник — дизайнер, а ты шляешься по магазинам и покупаешь всякий хлам, — он сдвинул брови, изображая негодование, но, не выдержав, сам рассмеялся. — Ну, должен же я хоть изредка смотреться пугалом! А то так хорошо все — любимый человек, любимая работа, друзья, награды, признания… Пусть каплей дегтя в моей бочке меда будет этот квадратиш-практиш! А остальное пусть все будет хорошо, — Макс обнял его за талию под одеялом и заговорщически шепнул. — По секрету, чувак зарплату за это получает, — а потом громче: — Свет! Центральная система распознала команду, и дом погрузился во тьму. Тихой тенью в комнату проскользнул Кис и с удобством устроился в кресле. Мир тепло что-то мурлыкнул в шею Макса и, прижавшись к нему, спрятавшись в его руках, потерся щекой о его плечо. — Спокойной ночи, родной… И постарайся выспаться. Потому что завтра утром я намерен заняться с тобой любовью, — он выдохнул в расслабленные губы, мягко коснулся их поцелуем и закрыл глаза. Но утреннего секса не вышло: они проспали. Суета, скорый завтрак, быстрые сборы, за костюмом надо заехать, а время уходит… Остановиться и передохнуть они смогли только, когда Макс прошел регистрацию. Посадка уже шла, а Мир все никак не мог отпустить его руки. И смотрел, смотрел в любимые глаза… — Все будет хорошо, — шептал Макс, обнимая его посреди зала. — Все будет хорошо. У тебя репетиции, подготовка к показу, ты соскучиться не успеешь, как я вернусь. Это мне там дуреть от скуки придется. — Хоть не ври мне, Соколовский, — тоскливо прошептал Мир. И было плевать, сколько людей смотрят сейчас на них. Они вместе так давно, что даже папарацци надоело выслеживать их. — Ты будешь крутиться там, как белка в колесе. — Ведь я белочкаааааа, твоя белочкааааа, — тихонько подвывал Макс ему на ухо. — Привезу тебе пива и сосисок. Жутко вредных и чудовищно калорийных, чтоб твой режиссер меня распял потом, ибо ты ни в один костюм не влезешь и танцевать не сможешь и снова будешь только мой. Так что дождись меня, Бикбаев! — Трепло, — бросил Мир, отстраняясь от него. Хотел, было, что-то еще сказать, но, услышав объявление об окончании посадки, только тихо застонал и просто прижался губами к его губам. — Люблю тебя, — выдохнул Макс и растворился в толпе, будто и не было его. — Люблю… — Мир замер с нелепо поднятыми руками, растерянно глядя ему вслед. Секунда, вторая… Он сморгнул, словно только что проснулся и медленно опустил руки. В серой мути глаз плеснуло тоской и отчаянием, а потом Мир развернулся и, низко опустив голову, побрел к выходу. Утро. День только начался… Первый день без НЕГО.