Люби меня глубже

Слухи порхают от уха к уху как звенящая птичка колибри. Чтобы разнести новость о новом преподавателе по истории, потребовалось не более пятнадцати минут — как раз то время, за которое носители информации (читай: сплетники) разойдутся по кабинетам, подготовятся к занятиям, а после — щедро накормят одногруппников свежими новостями. Что-то действительно стоящее в лицее случается крайне редко, отчего буквально каждое событие приравнивается к новой высадке марсиан у Тауэра. В этот раз всё ограничивается полом и возрастом, вызывая приступ восторга у барышень и негодование у парней, подымая вечную тему о несправедливости и комментарии девушек на тему того, что и у мальчишек когда-нибудь появится учительница с шикарным задом и мозгами в голове, а не в прочих выпускных местах, оправдывая звание сплочённого коллектива. Бэкхён становится объектом сексуальных фантазий всех учащихся лицея — даже тех, кому слово «секс» знакомо в лучшем случае из третьесортного порно, в худшем — из дешёвой рекламы афродизиака. За короткий промежуток времени к учителю Бёну перестают применять любые слова и словосочетания, кроме как «сексуальный», «слюнепускательный» и «возбуждающе-умопомрачительный». Хотя подобные высказывания чаще всего можно услышать из уст прекрасных дам элитного образовательного учреждения, есть среди них и подобные индивиды с яйцами между ног. Чондэ настойчиво отказывается вносить себя в список глупых дамочек и уж тем более мириться с мыслью, что его ориентация может пошатнуться в сторону радужных. Тем не менее, это не становится поводом отказать себе в возможности представлять, как он трахает обворожительного Бэкхёна во всех мыслимых (и не очень) позах на учительском столе, а тот выгибается, словно все свои двадцать пять лет только художественной гимнастикой и занимался, и мелодично, ритмично стонет, будто, помимо гимнастики, ещё и музыкальное образование упорно получал. Чондэ находит это весьма забавным, ибо сидя за последней партой, он интуитивно чувствует, как девушки группы устраивают конкурсы на скорость ветра в голове, и уже пятнадцать минут с момента, когда Бэкхён вошёл в кабинет, лелеют общую фантазию: он — прекрасный принц далёкой сказочной страны, который ждал лишь её все свои сознательные годы, затем – предложение руки и сердца с громкой ванильной речью, дальше — свадьба, пара детишек, а итог — куча обязательств и секс по четко прописанному графику. И Чондэ вполне устраивают подобные расклады: по крайней мере, он настойчиво рассчитывает остановиться на не в меру пошлых фантазиях. Насыщенность учебных будней помогла бы немного сгладить воцарившееся в женских трусиках напряжение, но на вторую неделю пребывания Бёна в стенах лицея о сексуальном историке говорят все, включая девочек из младшей школы, для которых слово «сексуальный» — очередная невообразимая муть из учебной программы, и учителей, которые даже в меру своего немолодого возраста в своём тесном коллективе делились впечатлениями о новоявленном коллеге по работе, громким шёпотом перекидываясь друг с другом фразами: «А он горяч», «Успокойтесь, сраные извращенки, этот мальчик — моя эстетика!». Чондэ тянет разразиться блевотно-тошнотным приступом, только на полсекунды представив Бэкхёна и тощую морщинистую математичку, а ещё лучше — миссис Суён, преподавателя литературы с параллельного потока – женщину с огромным переизбытком жира на боках. У Бэкхёна опадёт все ниже пояса на ближайшие столетия, в чём сомневаться не приходится. — Как тебе мои послеполуденные шутки? — Чондэ морщится, когда выходит во внутренний двор лицея. Пронизывающий ветер ловко забирается под однотонную белую толстовку и морозит горячую кожу, вызывая по телу спровоцированный бунт мурашек. Слова Сехуна доходят долго, словно между ртом и его мозгом пропасть размером с Марианскую впадину, хотя Хун более чем уверен, что ему бы сейчас не помешал рупор и наклон на уровень бёдер — вот тогда можно и повторить волнующий вопрос, только на уровне жопы Чондэ, потому что его мозги находятся именно там. — Я весь теку, — Чондэ с трудом удается сдержать смешок, а следом и похабную улыбку. Слова Сехуна сейчас заботят меньше всего, сейчас намного интересней найти место, куда можно засунуть свой нос, чтобы эта падла перестала мёрзнуть и приобретать противный розоватый оттенок. — Тётеньки рожают мальчиков с красивыми рожами, мальчики текут от мальчиков с красивыми рожами, девочки текут от мальчиков, которые по мальчикам. Все при деле, — Сехун улыбается во весь рот, изо всех сил стараясь не замечать, как глаза Чондэ бегают вверх-вниз. Он морщит нос и прячет лицо в длинном, пахнущем ягодными духами шарфе. *** Перспектива около двух часов стоять мраморным изваянием в кабинете директора не казалась таким уж изощрённым наказанием, коим его наблюдает сам Минсок. Чондэ не отличается умом, но может похвастаться врождённой сообразительностью, что и проделывает из-за желания потешить собственное самолюбие. Он прокаченный тролль и ручной динозавр старосты лицея, имеет задатки идиота с раздутым до внеземных цивилизаций эго и полное отсутствие чувства собственного сохранения. Минсок придерживается мнения, что именно он портит идеальную статистику и сбивает всю группу с хороших счетов у директора, хотя, приложив небольшие усилия, он может добиться неплохих результатов. Но Чондэ настойчиво отказывается думать и костным, и спинным, и особенно головным мозгом, полностью осознанно не поддаваясь на провокацию. Упрямство Чондэ можно сравнить только со стойкостью горного барана – в общем-то, именно этим он и бравирует во время посещений директора. Мужчина хоть и хочет казаться грозным, но нет никакой возможности скрыть тот факт, что каждый приход Чондэ доводит его до эстетического удовольствия. Минсок бесится. Чондэ доволен. Равновесие сохранено. Добраться до дома удаётся ближе к вечеру, когда над городом стягиваются плотные осенние тучи. Чондэ открывает лёгкую деревянную дверь, стараясь скользить по полу как можно тише, потому что встретить по пути в свою комнату маму нет никакого желания, особенно с учётом того, что куратор наверняка сообщил ей о сегодняшних посиделках в кабинете директора. Чондэ взял старт на победу, пока не застал мать в дверях, разделяющих коридор и кухню. — Звонил учитель, сказал, чтобы к следующему занятию все твои «гутен шпрэхены» были выучены, — женщина приятно улыбается, наблюдая, как лёгкое раздражение Чондэ сменяется растерянностью. Она снимает фартук и ловким движением кидает его на стул. — Мои «гутен шпрэхены» уже выучены, да и сейчас у меня есть дела поважнее немецкого, — Чондэ вздыхает, ощущая на затылке дыхание отчётного концерта в гимназии. У него все пальцы в мозолях от смычка; теперь, когда он занимается на протяжении десяти лет, а закончится всё через каких-то шесть месяцев, и скрипка уже не в радость. — Ты можешь не пойти, — губ женщины касается нежная улыбка, на что она сразу же получает отказ в виде махания головой на мотив китайского болванчика. Чондэ всю ночь играет, а спать ложится лишь когда пальцы начинают болеть от сильного напряжения. Он слишком много волнуется, чтобы начать наслаждаться тем, что выходит из-под струн и бегающего по ним смычка. *** Чондэ хочет сказать: «Здравствуйте. Сегодня располагающая погода для игры на классических инструментах», и оправданно предстать сыном семьи, в которой завтраки, обеды и ужины едят ножом и вилкой, но почему-то выходит лаконичное и многозначительное: «Да, блеять», за чем следует слабый подзатыльник от Сехуна, а всё потому что заслужил. У Бэкхёна душа к тихоням лежит: из всей толпы размалёванных девиц он уделяет внимание запуганной отличнице Ыну, тихоне медалистке из параллели Линь Юнь и прочим зубрилкам, которые не видят ничего, кроме учебников физики или анатомии по причине приобретенной за долгие годы тренировок близорукости и скрупулёзной дотошности. Вряд ли у кого-то из их числа язык повернётся назвать преподавателя «кончательным» и уж тем более рассматривать его кандидатуру как объект вечерних мастурбаций и причину увлажнения нижнего белья. Они падки на ум, поэтому здесь бы больше подошли магистры в их любимой области и кандидаты наук. Бэкхён больше подходит девочкам поглупее, у которых юбки размера «мини» и грудь без сюрпризов в виде «пуш-апа» в лифе. Вот только Бён не уделяет им должного внимания, чем сильно уязвляет их самолюбие. О задетом самолюбии Чондэ знает дохуя и ещё немного. Вспомнить хотя бы щедро вылитый на голову пудинг в первый день первого семестра! Хоть он и предназначался для более подходящей кандидатуры, да и Чондэ вроде как сам виноват. Ибо не нужно нестись сломя голову впереди всех, и необходимо наконец избавиться от навязчивой идеи первому прикоснуться к какой-нибудь херне, потому что за все эти годы можно было уяснить: ни к чему хорошему это никогда не приводит; но всё равно же остаются не очень приятные воспоминания. Возможно, приложив малость усилий, Чондэ и мог проникнуться всей глубиной проблемы одногруппниц, но садист внутри говорит, что происходящее доводит его до феерического экстаза. Он просто не может отказать себе в таком удовольствии. *** — Ким Чондэ, — вкрадчиво и довольно вежливо произносит Бэкхён, скосив взгляд, а Чондэ сразу поднимается и выпрямляется, и на лице преподавателя мелькает тень улыбки, — учил что-нибудь? Наличие всего одной оценки по предмету обязывает провести опрос у ученика, как бы самому Бэкхёну не хотелось оставаться на безопасном расстоянии от этого парня – по крайней мере, в этом он пытается себя убедить, что выходит на редкость паршиво. — Стафа Смита. Хотите, сыграю? — Чондэ взмахивает рукой, имитируя игру на скрипке. Эта пантомима вызывает у Бэкхёна изощрённую улыбку, беря курс на тихий смех. Чондэ плавно двигает рукой, словно он чувствует под кожей тёплое дерево инструмента — фантомное ощущение в своих руках того, что бывало там миллионы раз и стало продолжением пальцев, — Могу исполнить репертуар Skillet в скрипичной аранжировке. А может, Вы предпочитаете классику? Как насчёт Паганини? У меня есть пластинки восемьдесят шестого года, — Чондэ по привычке говорит быстрее, чем необходимо, но Бэкхён почему-то изо всех сил старается уловить каждое его слово, хотя он готов поспорить, что тот легко берет планку интервалом пятьсот предложений в минуту. — Нет, спасибо, — Бэкхён задерживает взгляд на Чондэ не более чем на полсекунды и красивым почерком выводит «отлично», потому что ставить что-то меньше рука не поворачивается, да и не «насосал» же он себе её, а «наиграл», хотя с Чондэ разница слабо заметна, особенно в ощущениях, особенно в последние дни, особенно для Бэкхёна. — Какая жалость, — Чондэ тянет губы в довольной улыбке, которая появляется на его лице при каждой удачной попытке выставить себя не идиотом. Она выглядит приторно-фальшиво, от чего в раздражающую дрожь бросает. «Вот и поговорили», подводит итоги Чондэ, закрывая толстый учебник с изображением исторического события на обложке, и думает, что этот разговор был просто очарователен, а сам Бён — прирожденный собеседник. По крайней мере, получать хорошие оценки, из всей дисциплины зная лишь годы Второй мировой войны — весьма сексапильное предложение. Чондэ мысленно лелеет свой приятный чистый голос и наличие мозгов в черепной коробке и «Нате, господа этот-препод-будет-моим, утритесь». Господа утёрлись. Чондэ, конечно же, не думает, что из него мог выйти колоритный любовник для потрясающего во всех отношениях преподавателя, но Бэкхён неосознанно каждым своим словом задевает в Чондэ какую-то особенную точку, вызывая взрыв миллионов солнц под веками, и пока — эта точка не простата. И Чондэ надеется, что ею и не станет. Бэкхён часто кусает губы и творит что-то невообразимое своими до умопомрачения красивыми пальцами, хотя на деле же он просто пишет новую тему на доске. Эстет внутри Чондэ взвизгивает, хоть внешне он и оставался спокойным, а любое слово Бэкхёна неотвратимо приравнивается к чему-то постыдному, но явно интересному, от чего бы Чондэ даже не задумался отказаться. *** На улицах простирается конец сентября, что приносит за собой дожди и склонность к серости. На плечи давит холодный, влажный воздух, а на форменный пиджак опускается влага. Сехун проводит кончиком языка по потрескавшимся от ветра губам, отпивает глоток горячего молока из кружки и плотнее заворачивается в плед, прячась в своем импровизированном жилище от осенних холодов. По жёлтому цвету лица легко догадаться, что он болеет, а Чондэ, как заботливая мамочка, прибежал подтирать сопли своему Сехунни. Вот только вся забота заканчивалась на добротном подзатыльнике и профилактическом пропиздоне на тему: «Нужно было на свою голову шапку надевать, мудила!». На это Сехун лишь улыбается во весь рот и громко шмыгает забитым носом. — Я только что понял, что у Бэкхёна шикарная задница, — болезненно-хриплым голосом тянет Сехун, растягивая губы в довольной улыбке, и качается вперед, почти впечатывая Чондэ в спинку дивана. Отрицать это глупо, да и неуместно, априори адекватная оценка ляшкам Бёна велика по шкале «привлекательности чужих ляшек», и Бэкхён легко оказывается на её вершине. И да, у него действительно шикарная задница, — о какой гадости он вообще думает? Может быть, то, что выпуклые части Бэкхёна отнюдь не предел его мокрых мечтаний, и заставляет Чондэ яростно отрицать сам факт их существования. — Ничего подобного, — выплевывает Чондэ и с трудом отталкивает от себя большое тело Сехуна на сиротливо одинокую часть кровати. — Неужели потянуло на задницы покрепче? — с неприкрытой издевкой в голосе продолжает он, с удовлетворенной улыбкой наблюдая, как на лице Сехуна меняется много-много эмоций, пока они не пропадают вовсе. Чондэ громко фыркает и, с чувством собственного превосходства, дергает за край пледа, громким смехом реагируя на детскую розовую пижаму, что надета на Сехуне. О кричит что-то слабо понятное и наверняка мало значимое, подается вперед и кусает Чондэ за плечо, за что получает слабый пинок, и затем валится на пол. — Тебе не кажется, что он до умопомрачения эротично рассказывает нам новые темы? — почти шепчет Сехун низким голосом, искренне веря, что это звучит сексуально, и трёт ладонью ушибленный бок. Чондэ готов поспорить в обратном, так как ему ещё не встречался человек, который бы выглядел сексуально в пижаме, и Сехун не был исключением. — Признайся, что хочешь его. «Нет же!», судорожно кричит мозг, и этот крик эхом разносится по всей нервной системе, заставляя Чондэ вздрогнуть. Нет, конечно же, он не врёт, а те каждодневные фантазии на тему «В какой позе я хочу его сегодня» совсем не Чондэ. Они принадлежат тому индивиду, который на мужиков заглядывается, и дрочит на них же в школьном туалете. — Бэкхён весь такой доминант, а ты ему говоришь: «Да, учитель Бён, вы можете кончить в меня», — Сехун быстро-быстро моргает ресницами, с трудом сдерживая смех в пределах грудной клетки – это очевидно по его глазам и довольной улыбке. В Чондэ трепещет нарастающее желание отвесить ему ещё один подзатыльник, но в этот раз осмысленный, чтобы Сехун наконец вспомнил, что его голова — это не кладезь подъёбов и прочей дряни, от которых Чондэ воротит сильнее, чем от тухлой рыбы. Сехун видит подобные разговоры нормальной игровой активностью, чего нельзя сказать о самом Чондэ. Чондэ хмурится, потому что сейчас он только и может сказать: «Иди ты нахуй со своими извращениями», и этот ответ кажется ему единственным правильным, потому что Бэкхён взрослый, а они — так, глупые малолетки, которых в его коллекции дохрена. Неужели он, среднестатистический подросток, может чем-то заинтересовать человека со сформированными взглядами на отношения, мир и жизнь в целом? Нет, конечно же, нет. Да и клал Чондэ на это. Рассматривать другие возможные отношения с Бэкхёном нет никакого желания, да и смысла, потому что всё постепенно, но неотвратимо сливается к банальному «поебаться», минуя все попытки Чондэ избежать пробных результатов. Предпринимать попытки приблизиться к этим самым отношениям особенно глупы, да и, к тому же, они влекли за собой последствия, ибо нахрен это Бэкхёну не сдалось – Чондэ почему-то в этом уверен. — Да неужели? — притворно тянет он, изгибая бровь, хмурится и швыряет в Сехуна подушку. *** Стакан с водой и таблетки лежат на столе ровно столько же, сколько и Чондэ стоит над душой, предпринимая тщетные попытки запихнуть их Сехуну в рот, но тот слишком сильно упирается, угрожает тем, что напишет в Гринпис, а Чондэ ждёт страшное наказание за жестокое обращение с ним. Организм Сехуна упорно борется с подхваченной заразой, но на момент, когда по расписанию подходит история, он не особо здоров. Это его не останавливает, поэтому, игнорируя слабую боль в голове, он заявляется в лицей ближе к часу дня на одну историю. Вопросы возникают по поводу оценивания знаний по предмету. Сехун, который раньше мог похвастаться неплохими знаниями по истории, сейчас готов заключить сделку с Дьяволом, чтобы получить хотя бы «неуд с плюсом». С Чондэ всё обстоит иначе: Бэкхён относится к нему подозрительно осторожно, завышает оценки, от чего падает его авторитет в группе, хоть сам он это игнорирует. Со временем оценки Чондэ по дисциплине становятся всё лучше, как и отношение Бэкхёна к его пронырливой персоне. Реакция на поведение Бёна со стороны Чондэ приближена к нулю (или чуть меньше, чем нихуя), что приравнивается к полнейшему игнорированию и сполна подпитывается ими обоими: их диалоги никогда не выходят за рамки вынужденного вопроса и не более добровольного ответа. — Молодец, О, до слабой «удовлетворительно» совместными усилиями класса добрался, — лицо Бэкхёна трогает саркастичная улыбка, которую он даже не пытается скрыть. По кабинету проносится хохот, а Сехун краснеет от злости. — Чондэ, у тебя слабая «отлично», но меня пробирает от твоей невнимательности, — с лица Бэкхёна пропадают эмоции, стоит их глазам встретиться. Чондэ, который по причине своего не особо высокого роста сидит на первой парте сразу перед столом преподавателя, стойко выдерживает его чуть надменный взгляд, ни разу не моргнув и не отвернувшись. Он чувствует, как между ними нарастает напряжение, и оно скоро начнет метать электрическими молниями. Чондэ хорошо понимает, что сейчас ему не получить победы над Бэкхёном, но и сдаваться до противного скрежета зубов не хотелось. Бэкхён одаривает его своей самой потрясающей улыбкой, на которую только способен, когда Чондэ опускает глаза, уязвленный и отчасти униженный, но это замечает лишь один Бён, хотя полностью игнорирует. — Молодец, Чондэ, годно сосал, — ехидно воркует над ухом Сехун, перебирая в голосе все оттенки томного звучания, и жуёт губу, дразня своего впечатлительного друга. Чондэ напрягается, но отвечать на саркастичные речи Сехуна, что нескончаемым потоком доносятся с парты позади, не собирается. Да и какой толк убеждать в обратном, когда Сехун в своей голове рисует их с Бэкхёном прекрасную совместную жизнь – с «долго и счастливо» и до «смерти в один день». Чондэ решительно против подобных разговоров, но Сехуна после слишком настойчивых взглядов Бэкхёна, которые он трактует не иначе как предложение поебаться, уже было невозможно остановить. Звенит звонок, разделяя день на до и после, и этот звук отзывается в голове нарастающим звоном. Весь класс выходит из кабинета, окинув Чондэ завистливым или презрительным взглядом, а Сехун пихает его в плечо и идёт за Минсоком, который изгибает губы так, словно сдерживает в себе дикое желание плюнуть в Чондэ. В кабинете наверняка поднимается температура в воздухе, и неплохо бы включить кондиционер, вот только минусовая температура, что гуляет за пределами стен лицея, не позволяет этого сделать. — Звонок прозвенел пять минут назад, почему я ещё вижу тебя за партой? — Бэкхён мельком кидает на него рваный взгляд, и Чондэ кажется, что Бён просто уверен в том, что если он остановит на нём выдержанный взгляд, то это станет причиной апокалипсиса вселенских масштабов. Бэкхён реагирует слабо на всё, что происходит дальше папки учёта оценок и ручки, которой он выводит их успеваемость по своему предмету. — Почему вы поставили Сехуну низкую оценку, а мне влепили «отлично»? — Чондэ громко выдыхает и чувствует себя так, словно сказал то, чего так давно и отчаянно хотелось. Это больше похоже на случившееся чудо, которого он ждёт больше, чем школьники свой первый секс. Бэкхён почти месяц пропадает в лицее. Чондэ впервые за «почти месяц» обращается к нему. И это, оказывается, приятно на вкус. — Хочешь, я и тебе «неуд» поставлю? — Бэкхён пожимает плечами, словно совсем не участвует в диалоге, и продолжает делать заметки в толстом блокноте приятного синего оттенка. Чондэ закрывает глаза, отсчитывает ровно пять секунд и рвано выдыхает, надеясь немного прийти в себя, а когда открывает, то видит: Бэкхён смотрит только на него. Тёмная радужка глаз Бёна покрывается туманной дымкой, сам он выглядит на редкость взвешенно и спокойно. Чондэ без каких-либо малейших сомнений уверен, что за этим меланхоличным состоянием Бэкхён что-то скрывает. Что именно, остается только догадываться. Бён резко подымается, а Чондэ предательски вздрагивает и на уровне механизма последует за ним, делает шаг и замирает, оставаясь на безопасном расстоянии. Бэкхён смотрит выжидающе, первый его шаг быстрый и уверенный, как и второй. Все его движения кажутся чёткими и непредсказуемыми, и Чондэ пропускает ту секунду, когда оказывается в руках преподавателя. Бэкхён горячо выдыхает ему в шею, от чего тело прошивает до умопомрачения приятная дрожь, ведёт длинными тёплыми пальцами по линии рёбер и прихватывает губами кожу на скуле. Чондэ теряется в ощущениях, боясь реакции собственного тела, которое даёт полное согласие абсолютно на любые действия Бэкхёна. И есть в этом что-то потрясающе неправильное, и именно поэтому очень притягательное для исполнения. Тело гнётся вслед за руками Бэкхёна, которые спускаются вниз по рёбрам и замирают на впалом тощем животе. Чондэ приходит в себя следом, сквозь какую-то серую пелену хватаясь взглядом за лицо Бёна. В его глазах читается испуг, а что-то помимо него разглядеть крайне трудно. — Прости, — Бэкхён будто просыпается от глубокого сна, рывком убирает руки от мелко подрагивающего тела и спокойно отходит, будто надеясь, что те три метра от Чондэ до учительского стола смогут сгладить ситуацию. — Прости, я не должен был, — он каменным изваянием опускается на стул, сложив руки на крышке стола, и взглядом упирается в пол. — Давай так, ты иди на урок… И я пойду на урок. Бэкхён ни в коем случае не хотел делать из Чондэ идиота. Он и без его помощи с этим отлично справляется. — Зачем ты?.. — только и успевает выдохнуть он, перед тем как прикрыть рот ладонью. Бэкхён поднимает на него тяжелый взгляд: видно, что он сам в замешательстве от своей мимолетной слабости. Химия слов: зачем вообще искать тысячи возможных комбинаций, среди которых нет верной? Пустая трата времени. Так или иначе, Бэкхёну жизненно необходимо что-то сказать. Неважно, что, главное — сделать это. — Из тебя всё уважение вышло? — произносит он на выдохе, чувствуя, что трёх метров расстояния между ними недостаточно. Можно либо в разных частях мира, либо так близко, насколько позволят их тела. Для первого не было желания, для второго — возможности. Чондэ стоял перед ним неподвижно: мраморной скульптурой, в глазах которой было сложно разобрать эмоции, да и Бэкхён не стал пытаться. Ему бы сейчас со своими разобраться. — Меньше чем через минуту раздастся звонок, и в кабинет пройдет группа, которая застанет тебя в таком виде. Что ты им скажешь? — Бэкхён находит в себе силы посмотреть на Чондэ, что теряет возможность двигаться, хотя еще пару минут назад выгибался в его руках как струна, готовая сорваться, так что Бён готов поспорить. Чондэ часто и испуганно моргает, выпрямляется, изо всех сил стараясь не обращать внимания на Бэкхёна, что выходит на удивление ужасно. Карие глаза не отрываются от какой-то точки на шее под расстёгнутой на пару пуговиц рубашкой Бэкхёна. Чондэ закрывает глаза и тяжело выдыхает. Ощущение чужого взгляда на себе никуда не девается. В конце концов, он оставляет рюкзак, Бэкхёна, который открывает рот, чтобы что-то сказать перед тем, как за Чондэ закрывается дверь, и на то, что сердце бьется очень быстро. Позади оставались по пять метров в секунду. Чондэ даже на спец. предмете не может осилить кросс в два километра, а тут появляется второе — и в придачу ему третье — дыхание, заставляя бежать со всех ног в сторону дома. Сейчас думать об уроках, которые должны завершать сегодняшний учебный день, нет ни малейшего желания, как и подходить к одноклассникам. Там Сехун со своими подъёбами и Минсок с недовольной физиономией. Хоть речи О отчасти оказываются осмысленными и пророческими, Чондэ наотрез отказывается соглашаться с любым из его слов, какими бы они явными не казались. И наверное он — просто обычный идиот в вакууме, который не хочет признавать таких простых вещей, как своё ненормальное влечение к Бэкхёну. Чондэ глубоко вдыхает полные мешки легких холодного сентябрьского воздуха, от чего свербит в горле, вызывая непреодолимое желание прокашляться, но он лишь сильнее закутывается в длинный красный шарф почти всем лицом и застегивает молнию кожаной куртки до максимума. Сейчас в нем росли мысли о том, что просто отлично ничего не чувствовать и лишиться лишнего раза возможности думать, потому что все мысли окончательно и бесповоротно сводятся к Бэкхёну. На нём же и заканчиваются. Отыскать причину, которая повлияла на его отношение к преподавателю, не было никакой возможности: оно появляется из ниоткуда и сейчас тяжелым грузом давит на него. Для Чондэ это чувство в новинку, и описать его определенным словом не получается, — выходит лишь много несвязных предложений, которые кажутся неполными, ненатуральными или не отражающими проблему вовсе. Чондэ чувствует, что какое-то слово вертится на кончике языка, кислотной шипучкой прожигая его, и это точно не то приторное, что начинается на «лю…». *** — Ты и понятия не имеешь, что я умею, — коротко говорит Минсок. И Чондэ тут же соглашается, потому что ему в принципе похуй: и на Минсока, и на то, что он говорит, и уж тем более на то, что умеет. — Тебе тоже стоило бы хоть что-то уметь. В голове трезвонит желание съязвить, ответить на срань сранью и ощутить небывалую лёгкость. Но у Минсока фейсен, словно у него понос, поэтому Чондэ кусает губы и молчит. В голосе Минсока предвзятое пренебрежение, от чего у Чондэ возникает огромное желание сейчас же сплюнуть, в идеале — ему в лицо. Но он сдерживается, улыбается, потом снова улыбается и шлёт Минсока нахуй, потому что какого хрена, в самом-то деле? Чондэ не знает, почему он вообще изъявляет желание баловаться скрипкой именно в его смену, именно в его классе. Чондэ занимается здесь сколько себя помнит, он знает преподавателей, учеников и каждый портрет в узком коридоре. Минсок должен уважать чужое пространство, ему нужно знать, что это его территория, Минсоку здесь не рады, и Чондэ не собирался её делить. Особенно с таким ебонщиком, как Ким Минсок. Дождливая осень сулит пневмонию: холодно, склизко и мокро. У Чондэ в штанах тоже мокро. Когда Минсок в первый раз играет на скрипке, уши Чондэ лишаются девственности. Он думает, что это как минимум изысканно и утонченно. Как максимум — охуенно. — Можно подумать, это не потрясающе, — говорит Минсок, и ебашит предложением из пяти слов Чондэ по голове, заставляя упасть с небес в землю. Не согласится — соврёт; согласится — доведёт самолюбие Минсока до оргазма своими шаловливыми пальчиками. Чондэ предпочитает нейтральную позицию — многозначительно молчит, а следом вертит слова Минсока на мужском начале. А потом играет Чондэ, старается изо всех сил, игнорируя глубокий взгляд Минсока со стула прямо напротив, и ловит себя на мысли: если невзначай ебнуть его легонечко ногой по голове, то он позорно рухнет на пол. Представлять Минсока распластанного по земле — чистейшее удовольствие; Чондэ даже может попробовать его на вкус. Чондэ играет так, словно в последний раз, и уверен, что под Минсоком уже лужа – мокрый, что хоть как мочалку выжимай. Хоть у того и рожа на редкость невозмутимая, с задранным к потолку носом, Чондэ может видеть в его глазах восхищение. — Я бы мог тебя научить, если бы ты был человеком, а не псиной, — причмокивает Чондэ губами, сдавливая пальцами полные щёчки Минсока. — Сори нот сори, ушлёпок. Он даже не улыбается, а скорее скалится, когда Чондэ тыкает смычком Минсоку в нос и выплёвывает смешливое: «У тебя какая-то хуйня воооот тут. А, это твоё ебальце. Прости, всегда их путаю». Чондэ даже интересно: какую степень его ебанутости готов стерпеть Минсок? А если любую, то их с Сехом явно на одной фабрике собирали. «Made in poxerfeic», похоже. А может что-то посерьёзнее. Чондэ убирает скрипку, трёт руки, и думает, что если Минсок продолжит так смотреть, то у него глаза выпадут. Или даже надеется, что всё же выпадут – как мячики для гольфа, чтобы появилась возможность их раздавить. — Секунда – два доллара, — быстро соображает Чондэ (читай: принимает лишь валюту и золото). — Ты мне должен уже двести… двести двадцать… двести сорок. Эй, понял схему? — Ага, — отвечает Минсок, но бросать смотреть даже не думает, потому что совсем не «ага», а его думалка совсем не работает. — На минуточку, натурой я не принимаю, — Чондэ мучает пальцами всё тот же нос Минсока, а тот выглядит так, будто уже давно готов откусить Чондэ руку, голову, и отправить бандеролью родственникам. И когда вот так, Чондэ очень нравится. Он шагает немного назад, упираясь спиной в высокую стену, и Минсок провожает его вплоть до тупика. Это будто быть загнанным в угол: с трех сторон стены, а с четвертой — Минсок. Минсок Чондэ немного бесит, потому что он какой-то уж слишком кимминсок, у которого всегда всё так правильно и вовремя. У него всегда есть домашнее задание, учебник к уроку и приторная улыбка – специально для преподавателей. Чондэ думает, что эта широкая натянутая полуулыбка-почти усмешка специально для него. И Чондэ всё чаще хочет, чтобы Минсок не ошивался где-то рядом, особенно когда Чондэ ошивается возле Бэкхёна. — Думаешь, ты классный? — спрашивает Минсок, когда Чондэ опирается плечом о стену, потягивается, чуть выгнувшись, и изо всех сил хочет проигнорировать его слова. — Вообще-то, да, Минсок, я охуенный! Минсок молчит несколько секунд, открывает рот для того, чтобы что-то сказать, когда дверь кабинета распахивается, и оттуда выходит преподаватель по скрипке, приглашая парня к себе. Чондэ, кажется, никто так сильно не бесит так, как делает это Минсок.