Люби меня глубже

Апофеоз Бэкхёна имел глаза цвета кофе, родинку на левой ключице и суперспособность манипулировать чужими мыслями. Отрицать было глупо: если бы на месте Чондэ была девушка, всё могло бы складываться намного проще, и история в конечном итоге имела бы возможность закончиться хэппи эндом. С Чондэ подобный конец не предвиделся и даже не рассматривался как «один из…», потому что всё было немного сложнее. Чондэ едва исполнилось семнадцать, и Бэкхён полностью осознавал масштаб всей ответственности, которую он готов был принять на себя, проявляя интерес к нему. Бэкхён считал, что в таком возрасте влюбляться – глупость, но к Чондэ его тянуло как магнитом, и, может быть, не только из-за секса. Точно не только из-за секса, хотя бы потому что Чондэ выглядел интересным, жадным к знаниям, был страстен до шуток, и вообще казался очень неплохим человеком. С ним должно быть весело, интересно, и хорошо в любом случае. Может, этого и должно быть мало, но Бэкхён поддавался своим чувствам и сам тянулся к Чондэ, потому что хотел. Вероятность того, что его чувства будут отвергнуты, приравнивалась в равных коэффициентах один к одному, что открывало перед Бэкхёном неплохие перспективы в амурных делах. Всё оказывалось тщетно. Под «всё» Бэкхён подразумевал ничто иное, как нескончаемые попытки хотя бы завязать разговор с Чондэ, заинтересовать увлекательной беседой: изучал и Смита, и Паганини, и еще с десяток различных скрипачей, которые, несомненно, были ему знакомы своим творчеством, интересовался его успеваемостью, что оказалась весьма неплохой, спрашивал у коллег, что не слыли в их дружном коллективе сплетниками, их мнение, и дошел даже до того, что был готов спрашивать одногруппников, чтобы получить интересную, а главное — нужную информацию, которая дала бы ему возможность познакомиться с Чондэ ближе. Минсока он спросил совершенно случайно, когда им оказалось по пути, но тот реагировал остро и агрессивно, на каждый вопрос о Чондэ хмурил брови и совсем не хотел говорить. «Спросите у него сами! С чего бы мне знать о нем вообще что-то?!» — и голос Минсока немного дрожал от раздражения. Бэкхён тогда лишь пожал плечами, а вариант спрашивать о Чондэ у студентов отпал сам собой. Бэкхён убедился: в любом случае можно влюбиться и сузить круг своих проблем до одной. Что он и сделал, поддавшись глупому органу. — Чондэ, постой же! — только и успел прокричать Бён перед тем, как их разделила дверь. Первой мыслью, которая пришла в голову сразу после — кинуться за ним, остановить, объяснить, извиниться, ещё раз объяснить. Но поддаваться сиюминутному желанию было верхом глупости, ведь Чондэ было необходимо самому подумать, понять и разобраться с тем, что случилось. По ощущениям он, должно быть, на границе катастрофы и зыбкого, искаженного собственными предрассудками понимания случившегося, по глупости Бэкхёна, поцелуя. С какой именно скоростью понимание должно было произойти осталось главным вопросом дня. Бэкхён бы предпочёл узнать уже сегодня, в крайнем случае – завтра. Оттягивать разговор на большой промежуток времени не входило в его планы, и уж точно не пошло бы на пользу. Да и какой смысл отказываться от созревшей возможности побывать в гостях у Чондэ, когда он так опрометчиво оставил свой рюкзак в его кабинете? Внутренняя борьба отдавалась болью в голове, легким подташниванием и хаотично пролетающими мыслями, выстраивая в голове цепочку причинно-следственных связей в единую целостную картинку: Чондэ зацепил своей инаковостью, чистым мягким голосом и белыми худыми запястьями, что виднелись из-под манжет форменной идеально выглаженной рубашки. Бэкхён неосознанно, но настойчиво связывал свою работу именно с ним, от урока до урока, от случайной встречи в коридоре до едва уловимого взгляда, в котором до кровавой пелены перед глазами хотелось увидеть что-то, кроме вязкого, тяжелого безразличия. Бэкхён понимал, что это всё глупо, но просто не мог сосредоточиться на другом. Пока что его голова металась между своими поступками и «хорошо» или «плохо», и сейчас у него было сплошное «плохо». Бён поправил лямку небольшого рюкзака с кошачьими ушами сверху и неуверенно нажал на звонок, в последнюю секунду понимая, что зря он всё это затеял. *** Чондэ уверял себя, что он неотвратимо падает в бездну вечной темноты и отчаяния, что отчасти и являлось таковым. Если смотреть на ситуацию во всём её неопрятном виде, в коем она предстала перед Чондэ, всё медленно и неотвратимо катилось в ебеня. Об их размерах Чондэ старался не задумываться, потому что их объем мог в край испугать расшатанную психику подростка. Вот тогда и наступит точка невозврата. И это было единственным способом разобраться в себе, ибо сейчас мысли хаотично, беспорядочно и настойчиво метались по коробке головного мозга, но ни одна из них не поддавалась, и не думалось совсем – в голове оставался лишь вакуум из бесполезных слов и предложений. Спустя несколько минут Чондэ всем сердцем начал понимать и сочувствовать Сехуну: миссис Ким наотрез отказывалась покидать комнату Чондэ до тех пор, пока он не скажет, почему её улыбчивый сын опустил уголки губ вниз, и даже сгоревший ужин не станет тому причиной. Решительно настроена, она присела на край постели, смотря на него внимательно и серьезно. Чондэ настойчиво молчал, не собираясь и рта открывать. О том, чтобы рассказать матери о Бэкхёне, не было даже мысли, потому что вот тогда и наступил бы пиздец не только для него самого и Бэкхёна. Наверняка этого пиздеца хватило бы и на Сехуна, который, по её мнению, «плохо влиял на Чондэ», хотя мать и не знала всей правды; хватило бы и на директора лицея, «придурка с половиной мозга, который принимает на работу извращенцев, что руки распускают». С последним Чондэ был готов поспорить — он уже успел убедить себя, что поцелуй случился по взаимному согласию. Антураж внешнего спокойствия давался с трудом, хоть Чондэ слабо понимал, какие именно чувства вызвал у него Бэкхён. Миссис Ким сдалась после полуторачасовых попыток разговорить сына, и то с условием того, что её работа была безотлагательной и ей не давали возможности опаздывать. Проведя инструктаж о том, где находился ужин, сахар и зарядка от телефона, она вручила ему в руки «Маленького принца» Экзюпери, поцеловала в лоб и попросила не совершать необдуманных поступков. Только когда за женщиной закрылась дверь, Чондэ мог немного прийти в себя: вся атмосфера располагала именно к осенней депрессии масштабом в одного человека, и то, что этим человеком оказался именно Чондэ, его ни в какой степени не удивляло — необходимое состояние, как защитная реакция на стресс. Чондэ не торопясь пролистал первые страницы почти наизусть выученного текста. Экзюпери отлично подходит к осенней меланхолии, какао и к большим футболкам. Чондэ отлично сочетается с мрачностью улиц, тяжелыми тучами и жёлтыми листьями. Он уверен: это чувство появилось в нём задолго до Бэкхёна. Диссонанс внутри него был чем-то вроде причины, по которой Чондэ мог оправдывать себя в небольших неудачах, ссылаясь на внутренние конфликты. Дверной звонок разнёсся эхом по дому и пропал. За ним раздался ещё один, и у Чондэ не возникло сомнений, что от него не отъебались бы, поэтому убрал книгу, поставил сверху кружку с горячим напитком и направился к двери. — Привет. Чондэ медленно охуел, а потом не успел выхуеть, удивленно хлопая глазами. Бэкхён всклокоченный и запыхавшийся, словно несся к нему со всех ног (большое упущение в том, что Чондэ не знал, что всё так и было). Бён мялся на пороге, упиваясь новым амплуа, в котором перед ним предстал Чондэ: без намёка на косметику на слегка болезненном лице, с чётким контуром худых ключиц, что не скрыть за воротом футболки, порванной в двух местах, которая висит на его тощем теле как тряпка на швабре. Чондэ чувствовал неловкость рядом с ним, и выглядел он немного удивленным и полностью растерянным. — Вы что-то хотели? — с трудом выдавил Чондэ, чувствуя, как дрожит его голос. И он сам дрожал в такт колебаниям порывов холодного ветра, что прошивали насквозь. Чондэ искренне надеялся, что Бэкхён этого не увидел. Он отступил на шаг в сторону, неловким коротким жестом приглашая преподавателя войти. На свой страх и риск, сейчас ему меньше всего хотелось лишиться анальной девственности, да и это выходило за пределы банальных рамок приличия между учеником и преподавателем, которых они изо всех сил старались придерживаться. Бэкхён колебался не больше пяти секунд перед тем, как воспользоваться приглашением и шагнуть в прихожую. Бён снял рюкзак с плеч и кинул его на ковер, а Чондэ почувствовал, как вслед за рюкзаком рухнули последние крупицы самообладания, отдавая себя во власть нарастающему желанию. — Хочу поцеловать тебя. Чондэ вздрогнул, когда над ухом раздался волнующий трепетный голос; его едва заметно повело к чужому горячему телу, что остановилось в полуметре, и этому желанию совсем не было сил противиться. — И неважно, что мы не встречаемся, не видимся и не разговариваем. Это неважно, когда пиздец как хочется тебя поцеловать, — на выдохе закончил Бэкхён, а Чондэ поздно понял, что у него не было сил сопротивляться, не было никаких рамок приличия и других ограничений, что сейчас оказались бы как нельзя кстати, потому что всё неотвратимо накрывалось пиздой. Бэкхён рывком впечатал его в стену, руками с обеих сторон лишая всех путей отступления, и непозволительно медленно мазал губами по ключице, и целовал, целовал, целовал, словно от этого зависела его жизнь. Голова шла кругом, и Чондэ оказался готов задохнуться, когда Бэкхён едва заметно потерся своим телом о его, подался бедрами вперед. Бён медленно смаковал этот момент, пытаясь запечатлеть в памяти все оттенки вкуса, а следом и послевкусия, запомнить и хранить до следующего раза. Чондэ делал то же самое, и не мог поверить, что его тело могут пронзать так много чувств одновременно. В дверь постучали, затем открыли, а следом ввалился и Сехун. Он широко распахнул глаза, удивился, и, видимо, отказывался верить в реальность происходящего. И лишь когда вышедшие из ступора Чондэ и Бэкхён разочарованно отлипли друг от друга, ему стало понятно, что всё взаправду. Нижняя челюсть Сехуна пробила дыру до подвала и сейчас находилась где-то на уровне дна Тихого океана. «Дверь. Нужно было запереть дверь», – поздно дошло до ещё плохо работающей головы Чондэ. Бэкхён прикрыл глаза, чтобы привести мысли в относительный порядок. В его руках коллекция из эрекции, легкого раздражения, разочарования и вкуса кожи Чондэ на губах. Весьма неплохо. Посмотреть на Сехуна уверенно и выдержано не составило никакого труда, намного сложнее оказалось покинуть этот дом, а значит – расстаться с Чондэ. Бэкхён кинул на него осторожный взгляд, вытер губы ладонью и ушел, стараясь делать шаги как можно больше уверенными, чтобы никто из них не заметил, как он хочет остаться. Чондэ тут же закрыл за ним дверь – и коридор погрузился в тишину, что иногда нарушалась лишь громкими глотками воздуха Чондэ. — Грязная, течная сука, — наконец вынес свой вердикт Сехун с умным, мрачным видом. Вся суть заключалась в том, что в этом пиздюке не было и толики понимания и хоть каких-то намеков на сострадание. — Вы трахались?.. Ой, извини. Ебались?.. Ой, прости, я забыл, что особо чувствительные бойсы вроде тебя не используют такие некрасивые слова. «Нахрен, просто иди нахрен, Сехунни», — крутится ответ в голове Чондэ, но он ограничивается лаконичным: — Чёрт, — он закрыл глаза и тихо выдохнул. Мысли постепенно приходили в норму, как и дыхание. — Будешь какао? Я себе уже давно заварил. — Если ты решил за чашечкой какао рассказать своему лучшему другу все мельчайшие подробности своих жарких скачек с Бёном, то… — Сехун сделал паузу в несколько секунд, когда извращенец в нём истерично взвизгнул, сделал кувырок и остался со счастливо улыбающейся гримасой нервно прикусывать нижнюю губу, дабы скрыть отчётливо нарастающий интерес к предстоящей беседе, — давай к какао закажем вина? *** В голове всплыли картинки из ебучего дежавю, где один и тот же день повторялся овердохера раз. Сколько именно – непонятно, но уже около месяца безустанно и настойчиво в их головы пытались впихнуть знания, которые, в идеале, должны были там находиться с начала старшей школы. Но что-то определенно пошло не так. Второй месяц триместра начался с выносящей последние извилины мозга психологии, на которой и так несчастную выпускную группу, затасканную срезами, экзаменами, сдачами докладов и презентаций, заставили рисовать кактусы, так как это «успокаивает и восстанавливает потоки чакр». Чондэ бы с радостью возмутился, но сказать что-то против преподавателю, который имел дрянной характер, коим и славился по всему лицею, выходило весьма паршиво. Поэтому, когда последняя иголка была криво пририсована к основной части кактуса, Чондэ закрыл тетрадь и расслабился, стараясь забить на шёпот вокруг, Сехуна по соседству и на грубый, хриплый голос преподавателя, который, в теории, должен был научить их хитростям жизни, но начал с кактусов. Ими же и закончил. Звонок с урока казался просто метафорическим и несуществующим вовсе, а все тягостные минуты до него больше походили на один из кругов Ада, где им следовало познать всю тщетность бытия и научиться наслаждаться дерьмовым послевкусием этого урока. Чондэ не знал, какое послевкусие имело дерьмо, но отчего-то был уверен, что урок психологии отлично мог бы вписаться в этот концепт. Сехун был без преувеличения в дичайшем восторге оказаться в самом центре ходовых событий, а не впитывать сплетни топовых дам всея лицея. И если ещё неделю назад каждая девушка, соблазнившая Бэкхёна, попадала на вершину этого самого топа, то сейчас любые зачатки поползновений к нему в штаны венчались грандиозным провалом. «Я спала с Бён Бэкхёном!» - надпись капслоком красовалась на дверях кабинета истории. Сам Бэкхён и глазом не повёл: лишь окинул сиротливо стоящую у входа группу пустым, туманным взглядом. Сехун кинул долгий выжидающий взгляд на Чондэ, радужка глаз которого едва заметно покрылась рябью, но сам он упорно продолжал делать вид, что ничего не произошло. Его всего лишь облизал преподаватель, в жизни каждого человека такое могло произойти. Подобные фразы и надписи уже устойчиво отложились в памяти и не были чем-то из ряда вон выходящим. Дисциплина Бэкхёна должна была проходить по понедельникам, средам и пятницам, но кто-то за них решил, что Бён будет мусолить темы почти каждый учебный день, так как ему необходимо на своей шкуре почувствовать всю прелесть своей профессии. Хоть и каждая пресловутая блядь в лицее знала, что уже устоявшемуся и проверенному годами коллективу попросту в тягость проводить занятия с семи до девяти утра и с трех дня до семи вечера, поэтому они коротали часы с утра в постели, вечером — в ресторане, а то время, что должно пойти на усвоение программы учениками по своей дисциплине, они любезно и без каких-либо угрызений совести отдавали только принятым на работу стажёрам и практикантам. Бэкхён оказался в первой подгруппе, несмотря на количество притязаний относительно своего тела, и этим объяснялась его хроническая усталость, слабая реакция и наверняка и слабая эрекция. — Добрый день, — спустя пять минут после звонка Бэкхён поприветствовал класс, смотря перед собой из-под полуопущенных век. Сехун знал, на кого Бён смотрел, когда Чондэ опускал глаза в телефон, тетрадь, или соседа по парте. — На сегодняшнем уроке мы рассмотрим Английскую революцию 1640–1660 годов, — урок истории после психологии казался глотком свежего воздуха, что выводил из лёгких остатки сраного послевкусия. Но сил и желания что-то слушать и уж тем более записывать совсем не было, поэтому Бён всплакнул над их тяжёлой участью, и, после недолгого перерыва на разговор, придя к компромиссу, при котором тема должна была быть законспектирована как домашнее задание, позволил классу тихо заниматься своими делами. А сам уткнулся в журнал, явно не совсем соображая, что ему от Бэкхёна нужно. И тот тоже не говорил. Ущемлённое эго Чондэ требовало хоть каких-то решительных действий. Он определённо должен был что-то сделать. Голову наполнили идеи, граничившие с отчислением из лицея и испорченной биографией, поэтому он остановился на самом безобидном и наверняка неожиданном. Распластавшись на стуле, Чондэ отправил кед левой ноги сиротливо лежать на пол под партой, а сам предвкушал маленькую месть. Чондэ провёл пальцами ноги по щиколотке под учительской партой, когда Бэкхён вздрогнул от неожиданности и отодвинулся, видимо, решив, что это касание стало причиной небольшого пространства между ногами. Когда касание повторилось, он напрягся и вцепился пальцами в край стола. Чондэ откровенно упивался ситуацией. Он закрывал своё лицо, на котором красовалась пошлая похабная полуулыбка: от соседа – к месту сделанной укладкой с ровной чёлкой, а с другой стороны – тетрадью по предмету. Скрыть собственные пошлые мысли было почти невозможно, и они удачно подпитывались Бэкхёном: тот шире развёл ноги и буквально впечатался грудной клеткой в свой рабочий стол, давая Чондэ полную свободу действий. Искренне веря, что никто не заметил всего непотребства, что творится под одной из парт, Чондэ посмотрел на Бэкхёна. Тот упорно делал вид, что его интересовали сегодняшняя тема, список фамилий и прочая дрянь, записанная на тонких листах записи учёта. И Чондэ не мог совладать с собой, когда прошёлся по бедру и опустил ногу между ног преподавателя, упираясь пальцами в пах, и немного надавил. Бэкхён тихо всхлипнул, сильнее сжал в ладонях ногу, и руки его немного дрожали, когда Чондэ стал неторопливо поглаживать. Чондэ переполняли чувство стыда и возбуждения, он был взбудоражен и взволнован, взгляд его упирался в парту, и тогда Бэкхён тихо простонал, сразу же громко прокашливаясь, и стал толкаться бёдрами вверх. Чондэ такого не ожидал, потому испугался, убрал ногу и накинул на нее кед. — Думаю, ничего не случится, если мы закончим на полчаса раньше? Противиться спонтанному решению Бэкхёна не возникло и мысли. Чондэ упёрся лбом в гладь парты, надеясь спрятаться от глаз Бёна, что выходило паршиво. А когда они с Сехуном предпринимали первую попытку просунуться в дверной проем одновременно, Бэкхён остановил его и попросил задержаться. Когда они остались вдвоём, неловкость ситуации вводила в ступор. — Как насчёт отработать свою успеваемость? — губы Бёна тронула улыбка. И Чондэ почувствовал это: всё опять начинало проваливаться в ебеня. Поэтому единственное его спасение – как можно быстрее найти повод уйти из кабинета. Нужно было это сделать в кратчайшие сроки, сейчас же, уложиться в несколько минут. — Я думал, это была благотворительность… — тихо произнес Чондэ. Пиздец подступал ближе, как и сам Бэкхён. Для Чондэ это были синонимы, ибо когда приходил Бэкхён — наступал пиздец, коим Бён и являлся, хоть и надёжно скрывал это. Когда расстояние между ними уменьшилось в несколько раз, и Чондэ уже мог чувствовать на себе чужое горячее дыхание, он прикрыл глаза и приготовился к ощущению губ Бэкхёна у себя на коже, но этого не последовало. Пальцы Бёна скользнули по его предплечью и крепко сжали ладонь, направляя его. — Хочешь узнать, как я сейчас хочу тебя? — низко и хрипло проговорил Бён, пугая Чондэ своим голосом. Его рука мягко опустилась между ног Бэкхёна, и тот утробно застонал и широко распахнул глаза. Чондэ слабо потряхивало от страха: всё казалось слишком личным и интимным, таким, в чём он сам не должен участвовать. Это всё будто не его и никогда им не было. Черта дозволенного больно стягивала горло своими рамками, не позволяя сделать то, чего хотелось и чего Бэкхён так ждал последнюю жизнь. Но на Чондэ эти рамки давили сильнее. — Я не могу, — тихо проговорил он, наспех кидая в рюкзак тетради и ручки. — Я правда не могу, — его слова казались настоящими, имеющими горький привкус, но Бэкхён должен был попробовать, даже если эта попытка оказалась непоправимой. Чондэ закинул на плечи рюкзак, зажевал губы, но на Бэкхёна посмотреть не решился. Его била мелкая дрожь, а под руками словно всё ещё был горячий стояк преподавателя. Он закрыл глаза, замешкался, и тогда Бэкхён мазнул ладонью сначала по щеке к плечу и немного сжал, от чего Чондэ напрягся, но говорить ничего не стал. Под глубоким взглядом Бэкхёна было неуютно, как-то не по себе, и Чондэ хотел наконец избавиться от этого чувства. — Прости, Чондэ, — произнёс Бэкхён. — Я не имею права на то, что хочу сделать с тобой. Чондэ охватило острое желание скинуть его руку со своего плеча, но вместо этого он лишь кивнул. Бэкхён замер на пару секунд, а потом сам убрал руку, повернулся и снова уткнулся в документы. Выходил Чондэ из кабинета на ватных ногах, едва вообще соображал, и внутри него было как-то пусто. Это чувство ему было незнакомо, и как заполнить эту пустоту он тоже не знал. Вместо дома на вечер — узкая пешеходная дорожка на огромном подвесном мосту. В сезон дождей река так бурлила, что если свесить ноги, то они промокнут насквозь. Чондэ считал это дохуя романтичным, хотя бы потому, что вечерами на этом мосту никого не встретить. С неба сыпалась мелкая морось, а школьные брюки едва грели, когда Чондэ шёл по дорожке. Сегодня там кто-то был. Минсок. Чондэ невольно свёл брови; он хотел пройти мимо, чтобы сесть подальше, как Минсок обратился к нему. — Что ты тут делаешь? — голос Минсока из-за шума воды звучал как сквозь марлю. Чондэ не услышал в нем насмешки, поэтому остановился, подошёл и даже наклонился, чтобы лучше его слышать. — Гуляю. А ты? — спросил он, на что Минсок кивнул. Он уже успел побывать дома, переодеться, поесть, скорее всего. А Чондэ продолжал бродить по городу и тихо охуевать. — Останешься со мной? — Минсок немного приподнялся от цемента. Чондэ подумалось, что сидеть наверняка холодно, поэтому он уселся рядом, чтобы тот не был один как долбоёб. Только спустя несколько минут Чондэ понял всю абсурдность момента, где Минсок не стебался над ним, не ухмылялся самой отвратительной ухмылкой на свете и не пытался довести Чондэ до белого каления. И это тоже оказалось странно. За сегодняшний день в жизни Чондэ происходило слишком много странностей. Кожу колол ветер и немного раскаленная холодом речная вода под двумя метрами бетона, солнце уже не светило, и смеркалось всё сильнее с каждой минутой. Минсока это будто бы не заботило. А может, всё же заботило, Чондэ плохо разбирался в пидорасах. — И зачем ты тут сидишь со мной? — спросил Чондэ. Минсок приподнял подбородок от железного прута и скользнул взглядом по его рукам. — Чтобы скинуть тебя отсюда нахуй. Чондэ поборол в себе желание пихнуть его отсюда нахуй первым, и просто неебически охуевал от того, как, оказалось, с Минсоком могло быть спокойно. Немного больше двадцати минут – и жопа почти прилипла к промёрзлому насквозь бетону, а вымокшие штаны деревенели под напором ночного мороза; только тогда Чондэ засобирался домой. Минсок лишь на секунду поднял взгляд, когда Чондэ поднялся и выпрямился. — Не опаздывай завтра, окей? — сказал Минсок перед тем, как Чондэ быстро зашагал от него.