Поцелуй любви

Это была ошибка. Ханамия осознал, что совершает ошибку, в тот момент, когда локоть уже летел в лицо этой заносчивой, раздражающей мелочи. Он все еще мог отдернуть руку, чтобы удар вышел хотя бы скользящим, сейриновец все еще мог увернуться… Они не успели оба. Острый локоть ударил в лицо, огромные голубые глаза широко распахнулись, а потом утратили осмысленное выражение, и мальчишка мешком рухнул к ногам Ханамии. Из разбитого носа потекла кровь. Свисток судьи. Вопли трибун. Ханамию сгребают за грудки и трясут, он видит устремленный к нему чужой кулак, который моментально перехватывает другая рука, больше и сильнее, он слышит голос, который говорит: «Кагами, успокойся!», а потом его хватают за руки, за плечи и тянут прочь… Они проиграли этот матч. Несмотря на то, что чудо-мальчика Сейрин увезли на «скорой», несмотря на то что Кагами убрали с поля после четвертого фола против Ханамии. Кирисаки Дайчи проиграли этот матч. Возможно, потому что Ханамии было уже почти плевать на результат. Конец матча он запомнил плохо. Помнился просветленный очкарик-капитан, забрасывающий треху, помнилась финальная сирена и убитые лица команды, помнилось, что Киеши Теппей что-то говорил ему, а потом появился этот их Кагами, снова начал орать, и Киеши увел его. — В чем дело? — спросил Ямазаки гневно, как только они оказались в раздевалке. Ямазаки был единственным, кто позволял себе наезжать на Ханамию, а еще он в их команде больше всех радел за баскетбол. — Ни в чем, — ответил Ханамия. — Все, продули. Успокойтесь и забудьте. В другой раз… Он осекся. Что за идиотизм он хотел сейчас сказать, «в другой раз выиграем»? Как будто кому-то нужен этот выигрыш. Как будто он за Зимний Кубок тут боролся. — Да ладно, — проговорил Хара и лопнул жвачку. — Выиграли бы — пришлось бы врезаться с Йосен, оно нам надо? А если бы вдруг выиграли у Йосен, там бы и до Ракузан дошло дело. Больно охота, чтобы они нас размазали. — Уж лучше б нас Ракузан размазали, — раздраженно заявил Ямазаки, косясь на Ханамию. Тот сделал вид, что не слышит, и Ямазаки не стал развивать тему. Проблема была в том, что в этот момент Ханамия не хотел ни говорить, ни анализировать игру — вообще ничего. Он хотел остаться один и понять, что с ним происходит. И происходит ли с ним вообще что-то, что не должно. Только оказавшись дома, за дверью своей комнаты, он наконец выдохнул. Ощущение было такое, словно он рассыпался на мелкие фрагменты, и сейчас ему надо все их собрать, внимательно рассмотреть, а потом сложить паззл снова. До Ханамии не сразу дошло, что это за чувство. Потом он понял — ему страшно. Лежа в кровати, он начал анализировать свои чувства. Что он испытывает? Страх, да. Досаду и раздражение: он действительно хотел выиграть этот матч, хотел доломать проклятого Киеши «Железное сердце» Теппея, хотел разбить их дурацкие мечты, остановить их, показать, насколько идиотично их стремление стать чемпионами. Еще в нем билась судорожной дрожью ненависть, стоило вспомнить, как поднимался на ноги Киеши Теппей, избитый, с окровавленным лицом, чертов несломленный герой. Ханамия таких особенно ненавидел. Все ломаются, когда им делают больно, так должно быть, на том стоял его мир. Он глубоко вдохнул и выдохнул, стараясь избавиться от мыслей о Киеши, сейчас было не до того. Расслабился. Вызывал в памяти лицо мальчишки, решительное, разгневанное, а потом — неестественно бледное, бессмысленное. Что-то? Или ничего? Кажется, ничего. Ханамия резко выдохнул, зажмурился и наконец позволил себе ухмыльнуться. И даже коротко рассмеялся вслух. Абсолютный идиотизм. Как он вообще мог позволить себе повестись на подобное? Ведьмы и проклятия! Он слишком умен для подобной ерунды. Ханамия перевернулся на бок, подгреб подушку поудобнее, счастливо улыбнулся. И почти моментально провалился в сон. Но сон его оказался неспокоен. Ему снились омуты и водовороты, которые потом превратились в паутину, липкую, тягучую, он в ней путался, а самое неприятное — он знал, что это его паутина. Потом плеснула расшитая ткань кимоно, мелькнул показавшийся из-под ткани рыжий хвост. Лиса-оборотень заглянула в лицо Ханамии раскосыми глазами, превратилась вдруг в Имаеши, который щелкнул пальцами и показал язык. Мир сна, до того не имевший четких очертаний, сузился и стал баскетбольной площадкой, четкой и ясной в центре, но размытой по краям. С паркета поднималась на ноги высокая мощная фигура. «Киеши», — успел подумать Ханамия, прежде чем контур Киеши дрогнул, поплыл и сменился другим силуэтом, невысоким и узким. Ясные голубые глаза заглянули, кажется, в самую душу. Взгляд их был тверд и непреклонен. Что-то в душе Ханамии задрожало и оборвалось. — Тецуя… — позвал он во сне. Куроко Тецуя нахмурился, сжал губы. И исчез. — Никогда! — прозвучал в пространстве высокий женский голос, и эхо откликнулось: «когда… когда… когда…» — Поцелуй любви, — добавил голос ехидно и рассыпался смешком. Когда Ханамия проснулся, его терзала такая боль, какой он не испытывал никогда в жизни. Исследовать и анализировать свои чувства больше не было нужды. Все было понятно. Он закусил угол подушки и тихо, безнадежно взвыл. *** Это случилось в начале первого года в старшей школе, когда Ханамия еще не владел командой, но уже планировал захват власти, и у него уже были Сето, Хара и Ямазаки. Из них четверых игроком основы пока был только Ханамия — баскетбольный клуб Кирисаки Дайчи отличался косностью и заносчивостью, простых первогодок они в основу не брали. Ханамии не нравилась команда, тренер и капитан; он собирался изменить все это. Они задержались вчетвером после основной тренировки: Ханамия был послушен и мил, демонстрировал энтузиазм, и тренер разрешил ему дополнительную нагрузку. Ханамия пользовался возможностью, чтобы научить остальных своему любимому методу игры. Он как раз разрешил пятиминутный перерыв и пил воду, когда Хара легонько толкнул его под локоть. — Это, кажется, к тебе, — он мотнул лохматой головой в сторону выхода. Ханамия оглянулся. Там стояла незнакомая девчонка в форме их школы, довольно хорошенькая, надо сказать. Она смущенно мялась в дверях и нервно теребила ручку сумки, не решаясь войти. Хмыкнув, Ханамия отдал бутылку Харе и пошел навстречу девушке. Почему бы и нет, если так подумать… — Ханамия Макото-сан? — спросила она, склонив голову набок, и смущенно улыбнулась. — Совершенно верно, — он ответил ей обворожительной улыбкой. — А вы… Он ждал, что она назовет ему свое имя, но девчонка будто и не заметила его вопроса. — Простите, что беспокою вас во время тренировки, — она вдруг засуетилась, начала неловко копаться в своей сумке, — но у меня к вам очень важный разговор. Ханамия только собрался спросить, что за разговор, когда она выудила из сумки фотографию и показала ему. — Вы его помните, Ханамия-сан? Разумеется, Ханамия помнил. Для начала, он не забывал вообще ничего. И потом, он уж точно никогда не забыл бы лицо человека, который в свое время его раздражал. — Разумеется, — ответил он и грустно вздохнул. — Это мой семпай из средней школы. Такая грустная история… В голове, меж тем, щелкало — кто она? Сестра того мудака? Подружка? Просто дурная девица, вообразившая себя борцом за справедливость? — Вы его покалечили, Ханамия-сан. Наверное, он на мгновение переменился в лице, потому что глаза девушки сощурились. Впрочем, Ханамия быстро взял себя в руки. — Я очень виноват, — проговорил он с раскаянием в голосе. — Никогда себя за это не прощу. Но, вы понимаете, баскетбол такой опасный спорт. — Ой, Ханамия-сан, бросьте, — перебила его девица. — Вы сделали это нарочно. — Простите, — он нежно ей улыбнулся. Что бы там эта сучка не затеяла, доказать ей ничего не удастся. Единственный, кто знал правду, был Имаеши, а он ничего и никому не скажет, потому что тоже получил свою выгоду от той истории. — Но вы ошибаетесь. Как бы я мог?.. Она снова перебила: — Да вот так! Подняла руку и щелкнула пальцами. Ханамию качнуло. В уши ворвался шум: голоса, ветер, музыка, шум машин, пищание светофора. Кто-то ударил его в плечо, так что Ханамию развернуло, послышались сбивчивые извинения… — Ох ты ж черт! — весело сказала девица. — Промахнулась! Она стояла перед Ханамией и улыбалась. Потом сгребла его за запястье и потащила за собой. Он, растерянный и оглушенный, даже сопротивляться забыл: ошалело пялился по сторонам, соображая, где они находятся. Точно, перекресток Сибуя, горит зеленый, толпы народу переходят дорогу. Впереди мелькнула зеленая вывеска «Старбакса» — девица тащила его именно туда. В прохладном зале Ханамии немного полегчало — он вырвал руку из цепких пальцев. Девица рассмеялась и пихнула его в сторону ближайшего диванчика. — Сядь, уважь бабушку. Ханамия заморгал и подавился воздухом. Девицы в школьной форме Кирисаки Дайчи, в слишком короткой — явно подвернутой — юбке больше не было. Перед ним стояла бабка в светлом, с тисненным рисунком, эдо-комоне, маленькая, с прямой спиной и пушистыми седыми волосами, собранными в пучок. Только улыбка у нее была в точности как у девицы. Ноги подломились, Ханамия упал на диванчик. Старушка, довольно ухмыляясь, уселась напротив и немедленно поймала пробегавшую мимо девчонку, что собирала со столов мусор и чашки. — Милая, принеси нам кофейку, будь добра. — Конечно, бабушка! — девица низко поклонилась и умчалась прочь. Ханамия разлепил онемевшие губы. — Это «Старбакс». Тут самообслуживание. — Да? — удивилась бабка. — Ну надо же! Это как-то невежливо, ты не находишь? Если к тебе пришли гости, их надо усадить и обслужить, а не заставлять стоять в очереди. Девчонка, что удивительно, вернулась через две минуты с двумя кружками кофе. Поставила перед ними и умчалась. — Вот, а ты говоришь, — сказала бабка и лизнула шапку взбитых сливок. У Ханамии закружилась голова. — Кто ты такая? — спросил он. — Ты груб, — старушка покачала морщинистым пальчиком. — Я прабабка твоего семпая, — она кивнула на руки Ханамии, он взглянул вниз и увидел, что все еще держит фотографию. — Я знаю, что ты упал на него нарочно. Я даже знаю, зачем ты это сделал! Возможно, если бы ты, Мако-чан — ты же не возражаешь, если я буду звать тебя Мако-чан? Так вот, если бы ты действительно сделал это ради команды, чтобы помочь ей стать лучше, я бы тебя простила. Но ты сделал это, чтобы потешить свое эго, чтобы проверить, сможешь ты такое провернуть. И поэтому, — она вздела палец к потолку, — тебя надо наказать, Мако-чан. Она отпила кофе. Взбитые сливки отпечатались на верхней губе. Выглядело это смешно, но Ханамии отчего-то стало жутковато. — Ты пей, пей, — она ласково улыбнулась и кивнула на чашку перед Ханамией. — Так о чем я? Ах, да… К тому же ты, Мако-чан, моим правнучком же не закончил. Играешь подло и грязно, делаешь людям больно. Сейчас вот задумал команду себе подстать собрать. — Ее речь сделалась плавной, напевной. — Ты думаешь, боль ломает людей, страдания калечат, увечья останавливают на пути к мечте. Ты прав и ты не прав, Мако-чан. Ты поймешь, о чем я говорила, когда на твоем пути встанет человек, которого ты не сможешь ни сломать, ни искалечить, ни остановить. Но он сломает, искалечит и остановит тебя, не причинив вреда. Она протянула к нему руку — старческую, морщинистую, высохшую руку, похожую на птичью лапу. Ханамия попытался отодвинуться — ему невыносимо противно становилось от мысли, что она его коснется, — но не смог. Два пальца уперлись ему в лоб. — Я тебя проклинаю, — доверительно сообщила ему старуха. — Ты полюбишь всем сердцем, всем телом, всей душой того, кому причинишь вред своими руками. И будешь любить до конца дней своих, пока сердце не остановится и мозг не умрет. Ханамия смотрел на нее, не в силах даже моргнуть. Все происходящее было полным, абсолютным бредом, и слегка помогала лишь бьющаяся на краю сознания мысль, что, возможно, это все не более чем сон. Ведьма смотрела на него, улыбаясь весело и злорадно. Улыбка эта и блеск глаз не молодили ее, но, тем не менее, словно стирали с лица возраст, делая ее не юной, но вечной. — Ограничение… — прохрипел Ханамия — это все, что он мог выдавить из себя в тот момент. Он не соображал, голова работала крайне медленно и не в том направлении, неведомо из каких глубин подсознания вытолкнув на поверхность разума эту мысль — любое проклятие должно иметь ограничение. Он всегда терпеть не мог сказки, особенно вот эту конкретную глупость в них. Старуха рассмеялась и хлопнула в ладоши. — Молодец! — похвалила она. — Так уж и быть, дам тебе ограничение, тем более, моего недоумка ты за дело покалечил. — Она усмехнулась и продолжила будто с середины фразы: — ...или пока он не подарит тебе поцелуй истинной любви. — И закончила будничным тоном: — Тогда проклятие спадет, и ты его разлюбишь. Прошло минуты две, никак не меньше, прежде чем Ханамия осознал, что снова может дышать, говорить и двигаться. Они по-прежнему сидели в кафе. Старуха подъедала пластиковой ложкой остатки сливок из кружки. — Твой кофе остыл, — сообщила она, облизывая ложку. Быстро вытянула руку, коснулась кружки пальцами. — Вот, теперь не остыл. — Ты сумасшедшая, — проговорил наконец Ханамия. И даже нашел в себе силы ухмыльнуться. — Ты старуха в маразме. Какое еще проклятие? Она вздохнула и положила ложку на стол. — Мако-чан, десять минут назад мы были в твоем спортзале — вон, ты в форме до сих пор, — Ханамия глянул вниз, на себя, и обнаружил, что да, он действительно по-прежнему одет в форму для тренировок. — А теперь мы здесь, на Сибуе, сидим в кафе. Очень милое место, кстати, я тут раньше не была. Но суть не в этом. Ты уверен, что сумасшедшая здесь я? — она улыбнулась. — Понимаешь, если это не сон — а ты убедишься, что это не сон, потому что ты не проснешься, — то есть всего два варианта. Либо ты сошел с ума, и у тебя галлюцинации, либо — все правда. Тебе какой больше нравится? И улыбнулась. Улыбка расцветила ее лицо, исчезли, будто стекли, морщины, а потом по всему силуэту ведьмы будто волна прошла — и перед Ханамией оказалась уже не старуха в кимоно, а женщина с гладкими черными волосами, в деловом костюме, с сумочкой. Когда она поднялась на ноги, цокнули каблуки. — Еще увидимся, Мако-чан, — она улыбнулась ему белозубо и мило. — Может быть. — И пошла в сторону выхода. Потом вдруг остановилась, обернулась, вскинула руку. — Ах, да! — И щелкнула пальцами. Мир снова перевернулся. Пол ударил в подошвы, Ханамия не удержался на ногах и повалился на бок. Мгновением спустя рядом с ним оказался Ямазаки. — Ты чего, вырубился, что ли? — спросил он, недоуменно моргая. — Где… — голос звучал хрипло, словно горло выстлали наждаком. — Где девчонка? Рядом с Ямазаки появился Хара, лопнул пузырь жвачки, в воздухе разлился запах мяты. — Какая девчонка? — спросил Ямазаки обеспокоенно. — Перетренировался, — бросил Хара. — Сето! — позвал он. — Сето! Ханамию до дома тащишь ты! На следующий день Ханамия был готов признать все случившееся сном, но что-то мешало ему. Его грызла подспудная тревога. Между тем, близился первый матч, на котором он планировал обкатать свою новую тактику игры, а он теперь ни в чем не был уверен. Стоит ли рисковать? Предположим, Ханамия не верил в бессмертную любовь как в явление… но все же… Решение пришло быстрое и логичное: раз он не может калечить игроков своими руками, он будет делать это чужими. Со временем это стало его фишкой. *** Состояние Ханамии было ужасно. С кровати вставать не хотелось — хотелось зарыться головой под подушку, накрыться сверху одеялом и уснуть на остаток своих дней. Или хотя бы на то время, пока это не закончится. Хотя, если вспомнить слова старой ведьмы, это навсегда. Вернее, до того момента, когда Куроко Тецуя влюбится в него и поцелует. Ханамия тихо и безнадежно рассмеялся. Так прошла примерно вечность. Вернее, рациональной своей частью Ханамия понимал, что вряд ли больше десяти минут, но ощущались они очень долгими. Однако проклятия проклятиями, страдания страданиями, а ему все еще надо было идти в школу. Хорошо, что его хотя бы не ждало разбирательство по поводу вчерашней игры — судьи не зафиксировали нарушения, травма Куроко была списана на несчастный случай в игре, как обычно. Куроко. Травма. Ханамия подскочил на кровати, как ужаленный. Он же даже толком не знает, в каком состоянии Куроко! Что там может быть? Сотрясение, вряд ли что-то серьезнее… и все же… Первой мыслью было немедленно рвануть в больницу. Для начала, конечно, следовало выяснить, в какую, но это не составит труда, а в больнице, возможно, он сможет увидеть Куроко. От этой мысли сердце помчалось вскачь, Ханамия почти бегом рванул в ванную — скорее, скорее собраться и… Он остановил себя на пороге спальни и для верности вцепился в дверной косяк. Ни в какую больницу он, разумеется, мчаться не будет. Ни сейчас, ни когда-нибудь еще. Да, он выяснит, что там с Куроко, просто чтобы не мучиться этим вопросом. Но видеться с ним — это только подогревать себя. Вообще, скорее всего, никакой влюбленности нет. Старуха, тетка, девчонка, кто бы она ни была, наверное, владеет гипнозом и НЛП. Она заставила Ханамию думать, что перенесла его в Сибую, а заодно запрограммировала на эти чувства. И он с этим справится, он умный человек. Но про Куроко выяснить надо обязательно. Это даже не потребовало усилий и времени. Ханамия наугад позвонил в ближайшую клинику, представился учеником школы Сейрин и спросил, не привозили ли вчера его одноклассника. Угадал сразу. По телефону же ему ответили, что состояние Куроко Тецуи не вызывает опасений. У него легкое сотрясение мозга, он проведет три дня в больнице, чтобы не подвергаться дополнительным встряскам, а потом сможет вернуться к обычной жизни. Без интенсивных нагрузок, конечно, поначалу, но никаких серьезных противопоказаний для занятий спортом у него нет. Ханамия вежливо поблагодарил, распрощался и повесил трубку. До школы он добрался почти в спокойном состоянии. Накрыло его на уроках. Школьные задания всегда были слишком простыми для Ханамии; раньше он пользовался этим временем, чтобы подумать над стратегией игры или над любыми другими планами, на бумаге ли, в голове ли. Однако сегодня оказалось, что думать он не может. Перед глазами стояло лицо Куроко, словно кто-то выжег его изображение на изнанке век Ханамии. Последнее, что он видел: широко распахнутые голубые глаза и волна беспамятства, их заливающая. Незнакомое тянущее чувство грызло Ханамию, будто толкало изнутри: что с ним? Он в порядке? А вдруг травма серьезная? С ним все в порядке, стиснув зубы, отвечал себе Ханамия, я же звонил, узнавал — небольшое сотрясение. Сначала небольшое сотрясение, шептала внутри паника, а потом человек впадает в кому. Или умирает. Все люди — идиоты, врачи — не исключение. Нужно увидеть его своими глазами, нужно убедиться, что он в порядке. Это было невыносимо. Вдобавок к панике, его грызло страшное желание просто увидеть Куроко. Может быть, прикоснуться к нему. Хотя бы такая мелочь… Нелепо, глупо, опасно, в конце концов! Только представить себе, что будет, если он явится в клинику! Там же наверняка круглосуточно дежурят эти недоумки из Сейрин. В лучшем случае Ханамию побьют, в худшем — поймут, что его привело. А давать кому-то подобную власть над собой — нет, этого Ханамия точно не собирался делать. В перерыве он повернулся к Сето. — Кентаро, мы уходим. — Прогуливаем занятия? — зевнул тот, совершенно не удивившись. — Куда? — На площадку. Позвони Фурухаши. Хара и Ямазаки пусть остаются. Втроем они гоняли мяч до позднего вечера, пока окончательно не выдохлись. К счастью, Сето и Фурухаши — да и вся команда, если так подумать, — знали Ханамию достаточно хорошо, чтобы не приставать с вопросами. Хотя временами ему казалось, что Сето смотрит на него внимательнее, чем обычно, и что в глазах его — понимание. В глазах же Фурухаши, как обычно, невозможно было ничего прочитать. Баскетбол был хорош тем, что выматывал без остатка — после тренировок и игр Ханамия приходил домой и падал замертво. Но не этой ночью. Он был вымотан физически и морально, но спать не мог. Мешало все — отдаленный шум улиц, сбивающаяся под спиной простыня, даже щелканье клавиатуры, доносящееся из гостиной — мать опять работала в ночи. Его разрывало между тревогой, чувством вины и страшным, почти невыносимым желанием увидеть Куроко. При мысли о том, что точно так же пройдет и завтрашний день, Ханамия чуть не завыл. Так не может продолжаться. Да он просто не вынесет. Ханамия зажмурился, сжал кулаки. Что он может сделать? К сожалению, у него не было никакого опыта в таких делах — самому влюбляться Ханамии не доводилось, подобных книг он не читал и тем более не смотрел фильмы, а если в том, что он читал, и встречались любовные истории — а они встречались, люди были отвратительно помешаны на этой теме, — Ханамия предпочитал не запоминать их. По его мнению, люди в подобных ситуациях всегда вели себя крайне глупо. К тому же Ханамия всю свою жизнь считал любовь надуманным чувством. Людям не хватает красок в жизни, драйва, потому что они слишком трусливы и законопослушны, чтобы преступать рамки дозволенного. Вот люди и придумали себе любовь, составив ее из гормонального взрыва, чаще всего объяснимого инстинктом размножения, и социокультурных заморочек. Смотрят на человека, находят в нем привлекательные черты, придумывают то, что не нашли, а потом решают, что влюбились. Ханамии доводилось бывать объектом подобного чувства. Он навсегда запомнил девчонку, которая преследовала его полгода, достала хуже мошкары летом. Он продемонстрировал ей все самое отвратительное в себе, что только мог в рамках закона, и во время их последнего разговора, когда Ханамия, злой и раздраженный, высказал ей все, что он о ней думает, включая то, как она делает минет, она расплакалась и заявила, что все про него поняла. Он хрупкий, нежный, ранимый и прячется за злобной маской, чтобы никто не смог причинить ему боль. Наверное, у него детская психотравма. Но она любит его больше жизни, она закроет его от этого жестокого мира, он может довериться ей. Ханамия хохотал так, что начал икать. И это, кстати, сработало — девчонка его больше не трогала. Потом, по слухам, она вроде как спрыгнула с крыши школы, но даже это не смогла сделать как следует — всего лишь сломала обе ноги. То, что он испытывал сейчас, не походило ни на что прочитанное или виденное со стороны. Он не знал о Куроко Тецуе ничего, кроме того, что знал о нем как о сопернике в баскеболе. Мальчик-невидимка, «Призрачный шестой игрок» из баскетбольной команды Тейко. На последнем году средней школы ушел из клуба, но в старшей снова начал играть. Ханамии все было очевидно — мальчишка понял, что не нужен больше своим партнерам по команде, они выросли, игрок, который способен только саппортировать, перестал быть им необходим. Другое дело — Сейрин с ее средненьким баскетбольным клубом, где до появления этого прыгунка Кагами был ровно один толковый игрок, да и тот поломаный… Ханамия даже улыбнулся от удовольствия, вспомнив матчи. Внезапно — непонятно почему, совершенно некстати — Ханамии вспомнились лица команды Сейрин, когда его парни избивали на площадке этого недоумка Киеши. Ханамия помнил их все — он любил наблюдать за страданиями окружающих, а страдания на этих лицах было предостаточно. У Куроко же… у него не очень выразительное лицо, понял вдруг Ханамия. Сходятся на переносице брови, когда он гневается, распахиваются шире глаза, когда удивлен или шокирован. Самое яркое выражение лица, пожалуй, у него было в тот момент, когда Фурухаши упал на Киеши: гнев, шок, страх. Что за бездну эмоций он прячет за этой малоподвижной маской… Стоп, рявкнул на себя Ханамия, сжимая руку в кулак так, что ногти впились в ладонь. Ты сейчас рассуждаешь совершенно как та идиотка. Ты не знаешь его! А даже если бы и знал — какое тебе дело? Твои чувства не имеют никакого отношения к личности Куроко Тецуи. Это… колдовство, наваждение, гипноз, что угодно. Ты мог задеть кого угодно: Хьюгу, Киеши, на тренершу их налететь и уронить ее со скамейки. Не имеет значения, что из себя представляет Куроко Тецуя. Он не стоит того, чтобы о нем думать. Думать надо, как выбраться из этой идиотской ситуации. Он лежал, глядя в невидимый в темноте потолок, и думал. Информационное поле несло знание, что лучшее, что ему может помочь — взаимность. И ведь если так подумать… Он вспомнил слова ограничения в проклятии: «если он подарит тебе поцелуй истинной любви, проклятие спадет, и ты его разлюбишь». Соответственно, если он сможет сделать так, чтобы Куроко влюбился в него и поцеловал, все закончится. Ханамия перевернулся на живот, уложил подбородок на кулак и уставился в темноту. Общение с Куроко будет сопряжено с риском, тут к гадалке не ходи. В один прекрасный момент его идиотские друзья не выдержат и побьют Ханамию. Но, если так подумать, это даже и неплохо. Боль он потерпит, сильно они ему не навредят — просто потому что неспособные на это слабаки, — зато в глазах Куроко он будет выглядеть невинной жертвой, пострадавшей за любовь. Это он умеет. Особенно если не сопротивляться. Ханамия расплылся в улыбке. Они же потом еще и извиняться будут. Другое дело, что если он вдруг начнет ухаживать — тут Ханамия не выдержал и фыркнул — за Куроко, это не очень хорошо скажется на его репутации. Впрочем, всегда можно сделать вид, что это такой хитрый план — а это он и есть, в сущности. Никому не обязательно будет знать, что Ханамия действительно влюблен — слово какое отвратительное! — в Куроко, и уж тем более про проклятие. Вот этого точно не надо, его в психушку заберут. В свете этого решения идея навестить Куроко в больнице выглядела не то что не безумной, а вполне логичной и правильной. Не может же он не узнать о здоровье человека, который ему нравится. Захлестнувшую его с головой волну слепящего восторга Ханамия предпочел списать на действие проклятия. *** — Вы все слишком волнуетесь, — сказал Куроко. Кагами нахмурился, отвел взгляд и судорожно вцепился пальцами в его одеяло. Куроко мысленно вздохнул. — Кагами-кун, я пострадал гораздо меньше Киеши-семпая. А его, между тем, в больницу не положили. Помимо воли, в голосе прозвучал оттенок обиды. К сожалению, сложно было что-то сделать с тем фактом, что Киеши выше него на тридцать сантиметров и весит в полтора раза больше. Команда считала Куроко хрупким — все, включая тренера. Обидно. — Врачи вас обоих смотрели, — бухнул Кагами сердито. — И у него сотряса нет, между прочим. Ты знаешь, что бывает, если не слушать врачей и двигаться после сотрясения? — Что? — поинтересовался Куроко. — Смерть! Кома! Сойдешь с ума! И никакого баскетбола. — Если я умру, то уж точно, — слегка улыбнулся Куроко. Кагами сделал такой жест, как будто собирался сгрести его за ворот пижамы и вытрясти душу, но тут же вспомнил, где они находятся, и едва ли не руки по швам вытянул. — Лежи спокойно, — буркнул он. — Все равно послезавтра уже выпишут, что ты, потерпеть не можешь? — Тренер сказала, — ровным голосом проговорил Куроко — вот сейчас ему пришлось приложить все усилия, чтобы не выдать, как он расстроен, — что я с вами в лагерь не еду. Что мне можно будет приступить к тренировкам не раньше, чем через неделю. — Правильно сказала, — кивнул Кагами. — Так врач говорит. Несколько секунд они смотрели друг другу в глаза. Куроко заговорил первым: — Скоро начинаются игры Зимнего Кубка. И у нас будет первый матч, наверняка с сильным противником. У меня нет времени лежать в больнице, Кагами-кун. И тем более — не тренироваться. Кагами смотрел на него сверху вниз, хмурясь. — Может быть, ты будешь не готов выйти на первый матч, и мы его проиграем, — проговорил он наконец, — и нам всем будет грустно и придется бегать голышом. И семпаи расстроятся. Но будет хуже, если с тобой что-нибудь случится! Выигрыш твоего здоровья не стоит! — Киеши-семпай, — жестко проговорил Куроко, не сводя с Кагами глаз, — играет, несмотря на травму. — Его просто остановить некому было, — сердито ответил Кагами. — А тебя — есть кому, понятно? Пока не восстановишься — играть не будешь! Я прослежу за этим. С минуту они сверлили друг друга взглядами. Потом Куроко сдался — вздохнул и опустил глаза. Все равно он найдет способ тренироваться, хочет его команда этого или нет. Кагами просидел у него весь день и ушел незадолго до конца часов для посещения. В середине дня к ним ввалилась вся команда, и в палате на час воцарился гам, прерываемый время от времени воплями Рико: — Тихо все! Ему нужен покой! Куроко очень боялся, что Кагами уйдет вместе со всеми. Это обещало несколько часов суровой скуки — ему запретили читать и смотреть телевизор, не запретили ему, пожалуй, разве что спать. Но самое главное — Куроко хотелось, чтобы Кагами остался. Ему вообще вот уже изрядное время хотелось, чтобы Кагами всегда был рядом. Ну, по крайней мере, насколько это возможно. Куроко не считал себя великим психологом и тем более не умел читать мысли, но наблюдательность была его оружием. Наблюдать за Кагами, чтобы понять, что тот совершенно не против, долго не пришлось. Тем не менее, серьезный и обстоятельный разговор на тему чувств и дальнейших отношений у них до сих пор не случился, и Куроко не был до конца уверен, что он нужен. Может, позволить ситуации развиваться самой? С Кагами было хорошо: играть в паре, говорить, слушать, просто молчать. Как вот сейчас. Куроко запретили много разговаривать, трепался Кагами, но к концу он выдохся и смолк, сидя рядом с кроватью на стуле для посетителей. Куроко прикрыл глаза, прислушиваясь к его мерному дыханию. Ладонь Кагами лежала на кровати рядом с его локтем, и им обоим не хватало короткого движения, чтобы взяться за руки. Куроко подумал — интересно, произойдет ли это, пока он лежит в больнице? Вечером Кагами ушел. Больше ждать было некого — родители навещали Куроко с утра. Примерно через час должна была прийти медсестра с каталкой, чтобы отвезти его в ванную, а пока, решил Куроко, он может немного подремать. Он уже было совсем провалился в сон, когда дверь открылась, и на пороге возник еще один посетитель. В полумраке палаты Куроко разглядел только высокий силуэт, незнакомую школьную форму и взлохмаченные, длинноватые для парня волосы. На мгновение ему пришло в голову, что это Мурасакибара, но Куроко тут же сообразил, что посетитель сильно ниже ростом и вообще меньше. Незнакомец помедлил на пороге, словно сомневался, туда ли он попал, но потом все-таки шагнул внутрь. Прикрыл за собой дверь и неспешно пошел к кровати. Куроко узнал его по движениям — не зря же он наблюдал за людьми. Стремительно сел в кровати — и голова тут же закружилась. — Ш-ш-ш… — проговорил Ханамия Макото и криво ухмыльнулся. — Не стоит делать резких движений в твоем состоянии. — Добрый вечер, Ханамия-сан, — произнес Куроко твердо. — Что вам здесь нужно? — Пришел навестить, — голос Ханамии звучал вкрадчиво и ласково. — Узнать, как твои дела. Переживаю, знаешь ли. Все-таки это и моя вина… частично. Куроко пригляделся к нему повнимательнее. Ханамия выглядел странно: говорил вроде бы как обычно, своим ненастоящим искренним голосом, но взгляд его метался, дыхание было учащено, словно он бежал или мучился жаром, а на щеках горели красные пятна. Ханамия, между тем, подошел вплотную. Остановился над кроватью, прошелся взглядом по Куроко сверху вниз. — Ханамия-сан, вы сталкерите тех, кого отправили в больницу? — поинтересовался Куроко, внимательно глядя на него. Ханамия качнул головой, и снова косая усмешка взрезала его рот. — Обычно нет. Но ты же особенный. — Что во мне особенного? — Я задел тебя своими руками, — Ханамия улыбнулся, вроде бы искренне и весело, но из-за того, что он по-прежнему кривил рот, улыбка вышла грустной. — Я уже забыл, как это приятно. Отвращение подкатило к горлу Куроко. Ханамия был ему мерзок — садист, подлый игрок, спортсмен, начисто лишенный спортивного духа. С подобными ему Куроко не доводилось еще пересекаться, даже Хайзаки Шого, невоспитанный, грубый и местами нечестный, был лучше. — Ханамия-сан, покиньте, пожалуйста, мою палату и никогда не возвращайтесь, — проговорил он тихо и твердо. Лицо Ханамии дрогнуло, будто маска на нем раскололась, и на мгновение Куроко увидел другое лицо: широко распахнутые, полные боли глаза, скривленный рот, как у человека, который собирается заплакать. Потом Ханамия качнулся вперед, сгреб ладонь Куроко, лежащую поверх одеяла, сжал с силой. Куроко дернулся, пытаясь вырвать руку, но хватка у Ханамии была цепкая. — Отпустите меня, Ханамия-сан, — сквозь зубы проговорил Куроко. Ханамия ухмыльнулся, а потом встал одним коленом на край кровати, перекинул через Куроко вторую ногу и навис сверху. — Я позову охрану, — предупредил Куроко. — Зови, — Ханамия наклонился совсем низко, его дыхание опаляло Куроко лицо. Хотелось отвернуться, но он не мог себе этого позволить — нужно было смотреть Ханамии прямо в глаза. — Думаешь, охрана сделает мне хуже, чем есть сейчас? — Его широко распахнутые глаза смотрели Куроко прямо в лицо. Ноздри подрагивали. — Ты очень красивый, Куроко. Ты сияешь. — Ханамия-сан, вы не в своем уме, — больше Куроко ничего придумать не мог. Ханамия наклонился совсем низко, его губы приоткрылись, и до Куроко дошло, что, кажется, его сейчас поцелуют. Этого он не мог допустить. Куроко не был сентиментален или как-то по-особенному романтичен, но у него были определенные принципы, и в том числе они касались первого поцелуя. Он с силой толкнул Ханамию в грудь, тот охнул от неожиданности и завалился набок. В это же мгновение в коридоре раздались шаги, в дверь постучали. — Куроко-сан, у вас еще есть посетители? — Да! — громко отозвался Куроко, не сводя с Ханамии взгляда. Тот скатился с него и поднялся с кровати. Вид у него был малость безумный. Медсестра скользнула в приоткрытую дверь, поклонилась. — К сожалению, часы посещения окончены, я прошу вас покинуть палату, господин. — Прошу прощения за беспокойство, — пропел Ханамия. Потом посмотрел на Куроко, нежно улыбнулся. — Еще увидимся… Куроко. Обогнул медсестру и вышел из палаты. Куроко, хмурясь, смотрел ему вслед. Что, интересно, Ханамия задумал? *** Ханамия был зол. Преимущественно на себя, хотя влезшей так не вовремя медсестре он бы тоже с удовольствием что-нибудь сломал. Но сам-то! Что с ним произошло? Он выдал себя, он потерял контроль, он сорвался. Просто потому, что Куроко Тецуя был рядом. В доступности. Протяни руку и возьми. От мысли о том, как под напором его рта сминаются, поддаются, размыкаются мягкие губы, у Ханамии холодок прошел по спине. Наверняка Куроко еще ни разу в жизни не целовался. И не умеет. А Ханамия — умеет, он не раз доводил девчонок до подрагивающих коленок одними только поцелуями. Он бы прошелся языком по кромке зубов, по деснам, приласкал бы нёбо… Вылизывал бы этот нежный, нетронутый рот изнутри, пока Куроко не начнет стонать, обнял бы, прижал к себе… Сексуального опыта у Куроко тоже, надо полагать, никакого… Ханамию затрясло. Он находился в вагоне метро, полном народу, и его трясло от мучительного возбуждения. Доигрался. Увиделся. Только этого еще не хватало. — Ханамия? Он обернулся, моментально похолодев от ужаса — этот голос он способен был узнать даже с закрытыми глазами. Отлично, а только мелькнула было мысль, что хуже уже некуда. — Киеши! — издевательски широко улыбнулся он и тут же поморщился — какой-то стремящийся к выходу командировочный салариман больно проехался ему по ногам колесиками чемодана. Тут же кинулся извиняться, конечно, попутно продолжая отступать к выходу, но толку-то… Киеши нахмурился и пошел к Ханамии сквозь толпу, возвышаясь над людьми почти на голову. — Не ожидал тебя здесь встретить, — проговорил он, хмурясь. — Это общественный транспорт, — сладко улыбнулся Ханамия. — Я, знаешь ли, тоже не рассчитывал на встречу. В вагон продолжали набиваться люди. Киеши толкнули в спину, он качнулся вперед и уперся ладонью в стекло рядом с головой Ханамии. Тот невольно скосил глаза — все-таки руки у Киеши Теппея были пугающе здоровенные. Теперь Киеши практически нависал над Ханамией, но это было даже неплохо — благодаря ему Ханамию перестали толкать. — Вообще-то наша школа на этой станции, — Киеши кивнул в сторону закрывающихся дверей и неожиданно улыбнулся. — Я с тренировки еду. — И как вам тренируется без чудо-мальчика? — сахарно проворковал Ханамия. — И есть ли в этом вообще смысл? Киеши снова нахмурился и посмотрел на Ханамию в упор. — Куроко поправится и вернется к нам. И мы выиграем Зимний Кубок. От звуков имени сердце Ханамии выполнило кульбит. Он зло огрызнулся: — Я бы на вашем месте сразу записывался на паралимпиаду! С двумя инвалидами в команде вам там самое место. Как коленка, не беспокоит? — Терпимо, — сухо проговорил Киеши. Он по-прежнему не сводил с Ханамии глаз, хмурился и раздувал ноздри — злился. — Сейчас много хороших обезболивающих средств. Поезд качнулся, Ханамию дернуло вперед — несильно, но он сам продолжил движение: упал на Киеши, незаметно, но метко и ощутимо пнув его в коленную чашечку. Киеши еле слышно охнул, с лица его сбежали краски. — А теперь? — прошипел Ханамия. Улыбнулся и принялся выбираться из вагона. Ехать ему было еще далеко, но он лучше подождет следующего поезда. Выйдя, он обернулся. Киеши по-прежнему смотрел на него, и Ханамию это неожиданно порадовало. *** Куроко даже не пришлось звонить Аомине — тот появился сам. Буквально на следующий день после неожиданного визита Ханамии, вскоре после ухода Кагами — его Куроко выгнал сам, потому что, как бы ни хотелось ему видеть Кагами возле себя постоянно, тому надо было учиться. Аомине зашел буквально через пять минут после того, как Кагами вышел, и Куроко всерьез заподозрил, что он поджидал. — Йо, — бросил Аомине и приземлился на стул одним гибким, плавным движением. Куроко слегка улыбнулся. — Рад тебя видеть, Аомине-кун. — А я тебя не очень, — буркнул Аомине, внимательно разглядывая Куроко. — Черт, надо было этому уроду еще в туалете оторвать… руки. — Ты о Ханамии? — Куроко невольно вздрогнул, произнося имя, и Аомине, чуткий, как хищный зверь, не мог этого не заметить. — Он к тебе приходил? Он тебе угрожал?! Врать Аомине смысла не было, тем более, Куроко собирался просить его о помощи. Он осторожно кивнул. — Не то чтобы угрожал, Аомине-кун. Скорее… это было похоже, как будто он ко мне пристает. У Аомине на мгновение сделалось очень глупое выражение лица. — В смысле… пристает? Как… к девчонке, что ли? Куроко мысленно вздохнул. — Да, Аомине-кун, ты все правильно понял. Аомине окинул его долгим взглядом, и глаза его потемнели, брови сошлись на переносице, рот сжался в полоску. — А куда смотрел твой бровастый дебил? Почему он не отправил этого Ханамию в соседнюю палату?! — Кагами-кун уже ушел к тому моменту, — ответил Куроко. Как бы он ни был обеспокоен поведением Ханамии, реакция Аомине его веселила. — Ханамия-сан, подозреваю, специально пришел так, чтобы остаться со мной наедине. — Я найду его и вобью зубы ему в глотку, — мрачно проговорил Аомине и начал подниматься на ноги. Но Куроко протянул руку и коснулся его ладони — осторожно, на случай, если Аомине это не понравится. В конце концов, они не были друзьями больше. — Аомине-кун, если тебя поймают на драке, то отстранят от соревнований. А Ханамия-сан такой человек, что тебя обязательно поймают. Аомине не стал возражать. Наоборот, лицо его прояснилось, и он воскликнул: — Имаеши! Когда надо, он мог соображать очень быстро. — Я как раз об этом хотел тебя попросить, — кивнул Куроко. — Возможно, Имаеши-сан, если ему будет это удобно, конечно, мог бы узнать, что затеял Ханамия-сан… — И засунуть эти затеи Ханамии в задницу! — с кровожадной радостью подхватил Аомине. — Имаеши может, главное его уговорить… — Аомине задумался, потом вздохнул. — Придется, видимо, ходить на тренировки. Куроко не сдержался — улыбнулся. — Я думаю, Имаеши-сана это порадует. Но ты уверен, что он сможет повлиять?.. — Имаеши? — Аомине содрогнулся. — Сможет, не сомневайся — Спасибо тебе, Аомине-кун, — проговорил Куроко искренне. Аомине кивнул. Потом улыбнулся, широко и хищно. — Не думай, что я делаю это ради тебя! Просто хреново получится, если Ханамия еще что-то с тобой сделает, нам же играть! — Ни секунды не сомневаюсь, Аомине-кун, — ответил Куроко, пряча улыбку. — Я тоже был бы крайне раздосадован, если бы что-то помешало нам с тобой встретиться в матче. — А что врачи говорят? — спросил Аомине, кивнув на голову Куроко. — Жить будешь? — Буду, — Куроко вздохнул. — Но как минимум на неделю меня отстранили от тренировок. Аомине нахмурился, на скулах его заходили желваки. — Будешь, значит, наверстывать, когда вернешься в строй. Без тебя этот твой Кагами слова доброго не стоит, боюсь, засну на игре. — Аомине-кун, не надо так, — Куроко качнул головой. — Кагами-кун очень хорошо играет. Он вполне способен тебя обыграть и без моей помощи. — И тебя это не расстраивает? — прищурился Аомине. — Когда мы перестали на тебя рассчитывать… — Меня это не расстраивает, — твердо перебил Куроко. — Кагами-кун — не заносчивый засранец, как ты, и не перестанет быть моим другом только оттого, что больше не будет нуждаться в моей помощи во время игры. Некоторое время они смотрели друг другу в глаза, не отрываясь. Аомине отвел взгляд первым и поднялся на ноги — все тем же слитным, плавным движением. — Ладно, пойду я. С Имаеши поговорю. Привет твоему Бакагами от меня. — Непременно, Аомине-кун, — отозвался Куроко. — И кстати, — Аомине остановился в дверях, — здоровьем твоим я интересовался только из-за игры. Чтобы ты знал. — Я в курсе, Аомине-кун, — Куроко снова не сдержал улыбку. — Ты равнодушный тип, безразличный ко всему, кроме баскетбола. — Да и баскет надоел, — пробурчал Аомине и вышел. Куроко фыркнул, откидываясь на подушку. Разговор с Аомине успокоил его. Если Аомине сказал, что поговорит с Имаеши, значит, и поговорит, и даже уговорит. Куроко не особенно хорошо знал, что за человек Имаеши Шоичи, но их прошлая игра произвела на него сильное впечатление. Имаеши, судя по всему, хорошо держал в руках свою команду. Возможно, он сможет оказать влияние даже на такого человека, как Ханамия Макото. *** Следующие два дня Ханамия провел в тягостных раздумьях. Никакой хитрый план по соблазнению Куроко он подключить не мог — в присутствии этого мальчишки его мозг будто переставал работать. Хотелось сидеть рядом, слышать голос, прикасаться, смотреть в лицо… Хотелось забрать его себе, чтобы никто другой даже близко не подошел. При мысли о том, что к Куроко приходят сокомандники, что там безвылазно сидит Кагами, а буквально вчера один за другим нанесли визиты Аомине из Тоо, Кисе из Кайджо и Мидорима из Шутоку, а потом еще и эта грудастая стерва Момои явилась, — Ханамия выяснил и это, — хотелось убивать. Хотелось уничтожить всех, кто близок Куроко. Может быть, если он останется один, тогда у Ханамии будет шанс? По здравом размышлении он понимал, что все это бред сумасшедшего. Любовь не так завоевывают. Но как тогда? Ханамия раскопал на Куроко все, что только мог. Из общего у них оказалась только любовь к чтению, но Ханамия обрадовался этому, как, кажется, ничему в своей жизни не радовался. Как минимум, это могла быть тема для беседы. Если, конечно, Куроко вообще станет с ним разговаривать. Ханамия вспомнил свое представление на матче и поморщился. Следовало быть честным с собой: Куроко, скорее всего, будет от него шарахаться и обходить по широкой дуге. А потом подключит своих друзей, и Ханамия не сможет к нему даже подойти. А если Куроко подключит некоторых своих бывших друзей, то велик риск, что Ханамию вообще не найдут… Эта мысль не принесла тревоги — кажется, ему было уже почти все равно. Если ему не удастся влюбить Куроко в себя — а так оно, скорее всего, и будет, — останется только действительно похитить его, запереть где-нибудь и так провести остаток дней… который будет, скорее всего, небольшим, потому что без потайного бункера, а еще лучше — личного самолета, чтобы доставил Ханамию с Куроко на какой-нибудь далекий необитаемый остров, его быстро поймают, и лучшее, что сможет сделать Ханамия в такой ситуации — дать себя застрелить. Он по-прежнему не мог спать. Заканчивался четвертый день его мучений — сегодня Куроко выписали. Ханамия прогулял уроки, чтобы посмотреть, как он покидает больницу. Встречали его Кагами и Момои, и Ханамия не мог решить, кто из них двоих раздражает его больше. Из больницы Куроко сразу пошел в школу. Ханамия проторчал у ворот Сейрин весь день — он надеялся, что Куроко не пойдет на вечернюю тренировку и покинет школу раньше. Однако Куроко пошел — если не тренироваться, то смотреть уж точно, — и вышли они всей толпой. Глядя на Кагами, который шагал рядом с Куроко как телохранитель, Ханамия понял, что дело бесполезное. Все, что он мог получить в утешение — возможность смотреть. Когда он возвращался домой, ему позвонил Сето. — Капитан, — голос его был непривычно осторожным, — ты сегодня не пришел на тренировку. Некоторое время Ханамия молчал, пытаясь осознать сказанное. Потом до него дошло — тренировка. Его команда. Он, капитан и тренер, забыл про тренировку собственной команды. — Заболел, — проговорил он наконец. — Тренировка будет завтра. — Хорошо, — помедлив, отозвался Сето. — Я передам остальным. Он повесил трубку. Ханамия стоял неподвижно, глядя на телефон. Потихоньку приходило осознание, что жизнь его летит под откос. Ему нравилась его команда. Пожалуй, он даже любил свою команду. Но он не мог быть уверен, что, почуяв слабину, они не набросятся и не разорвут его. Он бы поступил именно так. Ханамия подозревал, что после трех бессонных ночей он выглядит так, что краше в гроб кладут. Никто, впрочем, ему ничего по этому поводу не сказал, только Сето перед занятиями спросил: — У тебя все в порядке? — Да, — коротко ответил Ханамия, и больше Сето ничего не спрашивал. На тренировке, однако, все было так плохо, как только могло быть. Реакция стала отвратительной: Ханамия пропускал мячи, промахивался мимо кольца, не мог толком оценить ситуацию на площадке и вообще совершил кучу нелепых ошибок. Играли второй состав плюс Ханамия против основы — как правило, в таких случаях неизменно побеждала команда Ханамии, что его обычно неистово раздражало. Сегодня выиграла основа — и это не было их заслугой. — Капитан, — первым не выдержал, конечно же, Ямазаки, — ты уверен, что с тобой все в порядке? Все четверо стояли вокруг Ханамии, и лица у них был обеспокоенные. Словно им действительно было не все равно. На мгновение Ханамией овладело страшное желание все им рассказать — он просто не мог больше оставаться один на один с этим ужасом, ему нужно было поделиться хоть с кем-нибудь, пусть даже это не принесет пользы… — Отравился, — проговорил Ханамия. — Продолжаем… Он не договорил — от входа в спортзал прозвучал раздражающе знакомый голос: — Собственным ядом, Ханамия? Ханамия скрипнул зубами. Очевидно, у проклятия были какие-то побочные эффекты. Например, превращение его жизни в ад путем всяких ненужных встреч. — Что тебе нужно? — Это как-то невежливо по отношению к семпаю, ты не находишь? — Имаеши, ухмыляясь, прошел в зал, огляделся по сторонам. — А хорошее помещение у баскетбольного клуба Кирисаки Дайчи. — У вас, можно подумать, плохое, — буркнул Ханамия. — Что тебе… — И ни одного третьегодки в составе! — продолжил тем временем Имаеши. — Ханамия, как-то это грубо и опять-таки неуважительно… — Семпаи заняты, — перебил Ханамия и даже нашел в себе силы сладко улыбнуться. — У них экзамены скоро. Ты, когда продуешь свой следующий матч, тоже покинешь клуб ради будущего. Заранее сочувствую. Но так нужно, это жизнь. Имаеши в ответ отстраненно улыбнулся — он как будто и не слышал, что сказал Ханамия, внимательно разглядывая его лицо. — Ханамия, ты заболел? Выглядишь нездоровым. Не могу списать это на алкоголь и наркотики — уверен, ты бы себе не позволил. — Не твое дело, — буркнул Ханамия и отошел к своим вещам — очень хотелось пить, а там лежала бутылка с водой. Имаеши последовал за ним. — Еще так мог бы выглядеть человек, страдающий от несчастной любви, и в свете того, что мне рассказали… — Имаеши вдруг стремительно протянул руку и провел пальцем по щеке Ханамии. Он неожиданности тот застыл, а Имаеши поднес палец к глазам и внимательно посмотрел на него. — Нет, не грим. Значит, ты не притворяешься. Интересно… и неожиданно. — Ты с ума сошел? — решил уточнить Ханамия. Имаеши качнул головой и проговорил, на этот раз без улыбки: — Видишь ли, есть люди, которых беспокоит судьба Куроко Тецуи и твое к нему пристальное внимание. Я бы на твоем месте поостерегся, что бы ты там ни замышлял. Люди горячие, они вполне могут и наплевать на свое дальнейшее участие в Зимнем Кубке… Ханамия стиснул бутылку так, что пластиковые бока заскрипели. — Что ты мне хочешь сказать, Имаеши? — Я хочу тебе сказать, — Имаеши качнулся ближе и понизил голос, — что если из-за тебя моего аса отстранят от игр, ты пожалеешь, что он тебя насмерть не забил. Ханамия смотрел на него, не отводя взгляд. Имаеши умел угрожать. В его слова невольно верилось. Раз говорит «пожалеешь», значит, действительно пожалеешь. Причем таким образом, какого даже представить себе не можешь. Но не действовало. И это было ужаснее всего. Ханамия никогда не думал, что утратит инстинкт самосохранения настолько. Он отвернулся и пожал плечами. — Я весь трепещу. Не пойму только, от страха или от восторга. Как же, меня коснется кулак великого Аомине Дайки. Имаеши обошел его — осторожно, плавно. Чуть склонил голову, заглядывая в глаза. — Ханамия, я никогда не поверю, что ты действительно влюбился. Это попросту невозможно, — он широко улыбнулся. — У тебя же нет сердца. — Сердце, — раздраженно проговорил Ханамия, — это фиброзно-мышечный полый орган, обеспечивающий посредством повторных ритмичных сокращений ток крови по кровеносным сосудам. К каким бы то ни было чувствам сердце не имеет никакого отношения. И оно есть у всех живых организмов с развитой кровеносной системой. Ты же не сомневаешься, что у меня развитая кровеносная система? Имаеши рассмеялся. — Ханамия, цитировать наизусть википедию — слишком мелко для тебя. — Он снова замолчал, рассматривая его. — Ты серьезно? Куроко? Ханамия не стал ничего говорить. Какой это, если так подумать, имело смысл? Он отвернулся от Имаеши и сделал вид, что очень занят поисками полотенца. Имаеши за спиной протянул: — Никогда бы не подумал… и уж точно не на Куроко, скорее на… впрочем, неважно. Не хочешь ли ты поговорить об этом, Ханамия? Подозреваю, что хочешь, а кроме меня, ведь и не с кем… Ханамия окинул его взглядом. Имаеши не тот человек, с которым ему хотелось бы откровенничать. Но он был прав — больше Ханамии поговорить было не с кем. Имаеши был тем, кто все сказанное способен использовать против тебя, но одновременно он же был тем, кто никогда и никому не раскроет доверенной ему тайны. К тому же он лучше разбирался в человеческих отношениях, чем Ханамия, и вполне мог дать дельный совет. — Мне нужно в душ, — ответил он наконец. — Потом — хорошо, поговорим. Сорок минут спустя они сидели в кафе неподалеку от Кирисаки Дайчи, и Имаеши смотрел на закончившего рассказ Ханамию широко распахнутыми глазами — Ханамия не мог припомнить, чтобы он хоть раз видел у своего семпая такое выражение лица. После длинной паузы Имаеши опустил взгляд, снял очки и принялся аккуратно протирать их носовым платком. Тянул время. — Пойми меня правильно, Ханамия, — проговорил он наконец. — Ты гениальный лжец и актер от бога. Довольно сложно тебе верить в принципе. А когда ты говоришь что-то подобное — вдвойне. — Он наконец закончил с очками, водрузил их на нос и снова поднял взгляд на Ханамию. — С другой стороны, если бы ты действительно врал, то сочинил бы что-нибудь поубедительнее. Ханамия передернул плечами. Пока он рассказывал, ему было почти легко, словно он выдавливал яд из змеиного укуса. Сейчас оно навалилось снова: смесь тоски, вожделения и отчаяния. Выхода не было. И Имаеши ему ничем не поможет, разве что согласится работать телефоном доверия и жилеткой для слез. Ханамии стало противно. — Итак, — Имаеши откинулся на спинку стула, — что можно сделать, чтобы облегчить твои страдания? Очевидно, тебе нужно присутствие Куроко Тецуи в твоей жизни. Самое простое, что я могу предложить — это подружиться с ним. Я думаю, что вы даже найдете, на чем сойтись. Но, Ханамия, — Имаеши придвинулся ближе, — ты должен быть абсолютно честен с ним. Люди подобного сорта ценят искренность и честность. Полагаю, что если ты расскажешь ему то, что только что рассказал мне, это произведет на него впечатление, и он даже захочет тебе помочь. Ханамия устало хмыкнул. — И что мне, приклеиться к нему до конца моих дней? Стать другом его семьи? Нянчить его детишек? — он скривился от отвращения. — Потрясающая жизнь мне светит, ничего не скажешь. Имаеши поморщился — видимо, тоже вообразил эту картину. — Считай это временной мерой, чтобы тебе стало легче, может, у тебя хоть голова снова нормально заработает, и ты придумаешь, что тут можно сделать. А я поговорю с Аомине. Постараюсь убедить его, что в твоих действиях нет злого умысла, — он фыркнул и начал подниматься на ноги. — Сложная же задачка мне предстоит… Ханамия задумчиво смотрел, как он встает. Потом спросил: — То есть, ты не знаешь способа сделать так, чтобы Куроко влюбился в меня? Имаеши замер на полдвижении, глядя на него с изумлением. — А ты хочешь, чтобы он в тебя влюбился? — Разумеется, — раздраженно ответил Ханамия. — Если он влюбится в меня и поцелует, то проклятие спадет. — С тебя, — сказал Имаеши. Ханамия кивнул, глядя на него изумленно — он никак не мог понять, к чему Имаеши ведет. — А Куроко будет любить тебя. Безответно. Как ты сейчас любишь его. — И что? — спросил Ханамия, все еще недоумевая. Имаеши вздохнул, зажмурился, сжал переносицу под очками, помотал головой. — Знаешь, что в тебе изумительно, Ханамия? Что даже под действием любовного проклятия ты неспособен понять, что такое любовь. — Он открыл глаза и посмотрел на Ханамию в упор. — Он будет страдать. Как ты сейчас. Подумай об этом.